Крылья Дедала

Жукова Людмила Николаевна

Но к звонким звукам кифары примешался пронзительный скрип, будто стая чаек противно запищала над домом. Первым уловил его аэд, тонкая рука замерла на струнах, румянец спал.

– То обоз от Миноса, - вслушавшись, успокоил его Дедал.
– Экономят оливковое масло слуги басилея - не смазывают этих новых тележек четырехколесных, ведь у каждой на два колеса больше!
– пошутил Дедал.

– Обоз?

– Да. Минос посулил богатое вознаграждение за строительство дворца, к тому же сегодня срок выдачи содержания на неделю. Тим, разбуди Икара, -

обратился он к старому слуге.
– Скажи, подарки от Миноса прибыли. А вы отворяйте ворота, - бросил он другим рабам.

– Господин, подать парадную одежду?
– вернулся с дороги Тим.

– Не надо, - усмехнулся Дедал, оглядев свой рабочий хитон.
– И так хорош.

В распахнутые ворота уже въезжала нарядная колесница, управляемая молодым возницей. В ней важно восседал эконом басилея. Разгоряченное от зноя и вина лицо под белой широкополой шляпой пылало жарче его пурпурного плаща, и Дедал чуть заметно усмехнулся. Подбежавшие рабы приняли коротконогого эконома на руки и опустили наземь, как драгоценный сосуд. Дедал, встав из-за стола, шагнул навстречу, вежливо наклонив голову.

Эконом, подняв багровое опухшее лицо, торжественно произнес:

– Великий басилей Минос, законодатель и правитель, жалует тебя, Дедал, потомок Эрехтея, сына Земли...

И далее монотонным голосом он стал перечислять дары, указанные на глиняных табличках.

А рабы, согнувшись не столько от тяжести груза, сколько от страха перед стимулосом - плеткой надсмотрщика, прохаживавшегося тут же, суетливо таскали с повозок то кожаные мешки с деньгами - полуторапудовыми медными слитками в виде шкуры быка, то глиняные, ярко раскрашенные пифосы с медом, ячменем, пшеном, горохом, узкогорлые сосуды с вином, уксусом, оливковым маслом, то стопки керамической посуды и самой дорогой - оловянной.

Икар, выбежавший на крыльцо, с взлохмаченной русой гривой до пояса, с заспанными глазами - серыми и круглыми, разочарованно провожал взглядом дары, пока не увидел ларец.

– Дай сюда, раб!
– вырвал он подарок из рук пригнувшегося чернокожего, заглянул внутрь.
– Отец! Ожерелье из желтого камня с Данепра!

– Возьми себе, - досадливо махнул рукой Дедал и отвернулся, увидев, как сын опрометью побежал в дом, конечно к зеркалу. Теперь будет любоваться собой в его бронзовой глади.

– Ах, Икар, Икар! И в этом ты похож на франтиху-мать! Наряды, украшенья. Когда же дело?

А рабы все несли поклажу - связки вяленой рыбы, копченые окорока, сыры. Живи, ешь, пей - и строй.

Ничего не пожалел Минос для Дедала. Одного не дал - воли.

... Давно уже затих пронзительный скрип колес, осела пыль у ворот, а Дедал все стоял под тисом в той же напряженной позе, наклонив голову, будто все слушал маленького эконома.

– Как чтит тебя Минос!
– тихо пропел аэд над ухом и смешливо прищурился.

"А, так он, верно, знает о Пасифае?
– подумалось Дедалу.
– И осуждает, хотя слагает мне гимны, а ей хулу".

Эта догадка обожгла сердце, он скользнул

взглядом мимо аэда и прошел в дом. Тиму он приказал никого не впускать, а Икару не устраивать во дворе любимых его сердцу состязаний: "Мне нужна тишина. Буду работать".

Он весь день провел в мастерской, и к вечеру аппараты для крыльев были готовы.

Страшную усталость не сняла даже вечерняя прохлада, пришедшая на смену палящему зною. Он встал в струящийся через крышу столб воздуха. В квадрате смарагдового неба мигали, словно слезились, три звездочки, как тогда, десять лет назад.

– Заряна! Где ты?
– вырвался крик. Как же сильна память человеческая, и как больно ранит через годы...

Гиперборейка с далекого Данепра, как живая, встала перед глазами. Рыжие кудри до пояса, стянутые бронзовым сверкающим обручем - веном, венком, отчего и зовут еще гиперборейцев венетами. Вытянутые к вискам зеленые глаза с карей крапинкой в левом, будто листики березы, тронутые осенью. Горькая усмешка в пухлых губах... Хороша была данепрянка! Но Дедал был женат. На самой красивой женщине Афин, как считалось, и на самой легкомысленной, как уже знал Дедал.

Но тогда, на острове Делос, где он осматривал храм, посвященный новым богам - Лето, Артемиде и Аполлону, - увидев приносящую дары данепрянку, он забыл о жене и сыне. Как завороженный, пошел за нею. А она, легко ступая, словно летела к морю, и холодный ветер с севера - бора - бил ей в лицо, развевая кудри. Он видел, как она села на камень у берега, но не решался подойти, пока не услышал ее плач.

– Ты что плачешь? Кто тебя обидел?
– вскричал Дедал, готовый тут же наказать обидчика.

– Я плачу о тех, кто остался там, на Данепре. Мать, отец, сестры и братья, весь мой народ.

Дедал знал печальную историю данепрянцев. Многие годы в их крае почти не выпадали дожди, иссохли посевы и пастбища. Многие племена уходили в другие земли - кто далеко на восток, кто в Малую Азию или за Данай-Истр, кто на острова Эгейского моря. Здесь, на островах, их долго не хотели принимать, и странствовали они, прося пристанища, пока не сжалились над плачущими женщинами и детьми жители острова Астерия, как раньше назывался Делос. Здесь, по уверениям жрецов. Лето, дочь титанов Кэя и Фебы, родила от Зевса близнецов Артемиду и Аполлона, здесь им построен храм.

– Это наши боги, - возразила Заряна, как звали девушку с Данепра, услышав рассказ Дедала.
– Лето - это второе имя нашей великой матери Лады.

Прозвища ее детей - Леля и Полель, но Леля еще и Дана, потому что дает животворную воду, ее реки - Данай, Данепр, Данестр. А Полель - Аполлон - дарит свет.

Дана в давние времена разгневалась на наш народ, иссушила реки, родники и озера. Может быть, за то, что наши мужчины по примеру пришельцев с юга стали чтить Стрибога-Перуна, Велеса и других богов, забывая о Лето и Дане. И наше племя решило спастись от гибели - самые сильные из нас ушли, унеся с собой Лето, и поселились на Делосе.