Крылья
Шрифт:
– Скажешь тоже.
Мы сели за парту, раздался звонок. Мимо нас медленно проплелся Чижов и рухнул на стул, уронив голову на локти. Его согнувшаяся спина и поза просто вопили о каком-то диком горе.
– Что с ним? – прошипела я Иде.
– Мне сказала Наташка, а той Алка Балалаева, а Алке – Ленка Перцева, которая тусуется с Мерцаловой, что Мерцалова бросила Чижика.
– С чего вдруг?
– Вроде как сказала, что он недостаточно хорош для нее.
Биология была моим любимым предметом. Я никогда не испытывала с ней трудностей, будь то строение
Но сегодня я никак не могла сосредоточиться на уроке. Илья Степанович в приливе вдохновения порхал по классу, размахивал руками, водил указкой по доске, – а я смотрела на него и не слышала ни слова. Как будто тот находился за стенками аквариума.
Феликс не шел из моей головы. Я запустила палец под рукав и водила ногтем по пластырю на руке. Вот он, прекрасный, как божество, стоит возле своей машины, засунув руки в карманы, и не сводит с меня глаз, пока я спускаюсь к нему по ступенькам. Вот он обнимает и успокаивает меня в машине, пока я сгибаюсь пополам от боли в груди. Вот он стоит в саду и прижимает меня к себе, а над нашими головами кружат ночные бабочки, и благоухает сливовый цвет, и луна ныряет из облака в облако… А вот я превращаюсь в послушную куклу в его руках, пока его ладони скользят по моей спине… Я опустила глаза и уткнулась в книжку, ничего не видя и не слыша. Нет ничего более болезненного, чем думать о вещах, у которых нет будущего.
– Лика, как насчет тебя?
– Да? – кашлянула я.
– Ты думала над своим будущим? – Илья Степанович стоял у моей парты.
– В каком смысле? – моргнула я.
– Господа, дружно просыпаемся! – загромыхал учитель. – Поговорим о том, каким вы видите свое будущее! Если, конечно, после выпускного бала останутся выжившие. Лика, твой отец, кажется, занимается наукой? Птичка на хвосте принесла. Не расскажешь, чем именно?
– Генетикой и молекулярной биологией, – без энтузиазма ответила я.
– Ох, как легко ты выговорила такие сложные слова! Хи-хи! Ты бы не хотела пойти по его стопам?
– Я пока не думала об этом.
– Сегодня замечательный день для того, чтобы начать думать.
Я начала усиленно вспоминать что-нибудь из того, о чем мне рассказывал папа. С некоторым раздражением от того, что приходится отодвинуть мысли о Феликсе на второй план.
– Кажется, с помощью генной инженерии сейчас получают инсулин, интерферон, компоненты для вакцин…
– Очень хорошо! Все правильно. Лика Вернер, я поражен вашим лексиконом. Если раньше для получения инсулина для диабетиков приходилось тоннами резать бедных поросят, то сейчас его для нас производят клетки особой кишечной палочки, в геном которой встроен ген, отвечающий за синтез инсулина. Клетка генномодифицированной палочки, как фабрика, начинает синтезировать именно те вещества, которые потребовал от нее че-ло-век! Кто-нибудь из вас когда-нибудь получал серьезные ранения? – спросил биолог, обводя класс глазами.
Я закрыла глаза, вспоминая тот день, когда на меня обрушилась стеклянная
– Илья Степанович, а достижения медицины могут предложить лекарство от любви? – выдал Чижов, поднимая с парты взъерошенную голову. – Ну, я не знаю, может, блокировать в мозгу какую-нибудь зону, которая вызывает это.
«Это» прозвучало почти с отвращением.
– Можно скушать таблеточку и стать бесчувственным киборгом? – подпел кто-то с задней парты, пытаясь повернуть монолог биолога в какое-то более занимательное русло.
– Таблеточной точно не отделаетесь, дорогие друзья. Пока люди слишком мало знают о любви, чтобы пытаться управлять этим чувством, – добровольно проглотил наживку биолог. – Предполагают, что ее обслуживает тот же центр в мозгу, что и наркотическую зависимость. А основное вещество, стимулирующее любовные переживания, дофамин, близко по структуре к амфетамину и продуцирует чувство удовольствия, ощущение желания, приподнятое настроение или даже эйфорию! Вот почему объект нашей любви становится для нас потребностью и источником восхитительных ощущений, а его отсутствие способно ввергнуть нас в самую настоящую депрессию…
Я нервно сглотнула. Спина Чижова нарисовала еще более изогнутую дугу.
– Круто, правда? – ткнула меня в бок Ида.
– Да уж, – пробурчала я.
Я почти пожалела, что пошла на этот урок.
– Но у тебя, Чижов, есть все шансы стать известным биохимиком, изобрести и запатентовать новое средство, избавляющее от любовной муки. И миллионы страдающих от неразделенной любви скажут тебе спасибо.
– А по-моему, любовная мука – это приятно, – шепнула мне Ида.
Я посмотрела на нее как на умалишенную.
– Знаю-знаю, – спохватилась она. – Тебе сейчас совсем не до того. Анна в больнице, отец в разъездах, брат пропал…
– Феликс мне не брат, – медленно проговорила я, чувствуя, как его имя оставляет ожог на моем языке.
– Да-да, я знаю, – согласилась Ида. – И даже не друг, и вообще ты его на дух не переносила. Но согласись, все-таки ты бы обрадовалась, если бы он вернулся.
– Да, – севшим голосом прошептала я. – Обрадовалась бы.
«Не просто обрадовалась. Вероятней всего, умерла бы от счастья».
Эта сумасшедшая, ошеломительная весна, едва не снесшая мне голову вихрем событий, выродилась в удушливое, унылое, утомительное лето. Дракон под названием «выпускные экзамены» был успешно повержен: я стояла, закинув на плечо боевой топор и поставив на его голову ногу: «отлично» по всем предметам, включая самые забористые. На горизонте маячила грандиозная вечеринка в честь окончания школы, каникулы, множество дней беззаботного лета, горы, море, фестивали на побережье и все то, что поджидает подростков на каникулах. Однако особенного воодушевления я не чувствовала.