Крылья
Шрифт:
– Записей-то не было, но я точно могу сказать, что Катрина не вынесла смерти своего парня. Его тело нашли в Альпах, – говорит мне одна из ее подруг, которую мне удалось подкараулить у дверей аудитории факультета лингвистики. Я представился ей старым другом Катрины, и Дженни охотно выложила мне все, что знала.
– Бред, она никак не могла знать, что я умер! Что он умер, – взрываюсь я. – Она никак не могла узнать!
– Говорю то, что слышала своими ушами, – обижается девушка, – я разговаривала с ней накануне произошедшего.
– Она не была похожа на человека, который может сделать это с собой, – едва дышу я.
– Могла. Теперь я знаю, что могла. Вы в курсе, что Катрина уже едва не покончила с собой несколько лет назад? Перерезала себе вены из-за другого парня, несколько месяцев проходила психотерапию в Чехии…
Я каменею.
– Я в курсе. Но разве она не была там из-за алкогольной зависимости?
– Что? – щурится Дженни. – Вы Катрину вообще хорошо помните? У нее никогда не было проблем с алкоголем.
О небо… Я мог выяснить все это раньше, но предпочитал не лезть в ее личное пространство. Я был уверен, что есть вещи, которые мне можно не знать, что есть скелеты, которые не обязательно вытаскивать из ее шкафа из праздного любопытства… Я ошибся.
Последующие несколько недель просто выпали из моей памяти. Я напивался, приходил в себя и тут же напивался снова. Однажды я открыл глаза и обнаружил себя в кровати в чистой пижаме, квартира сияла, пол больше не был завален бутылками, на кухне стояла мама и колдовала над кастрюлей.
– Хочешь немного бульона, милый? – спросила она, как только заметила, что я очнулся.
– Что ты здесь делаешь?
– Прилетела сразу же, как только заметила, что твой компьютер накрылся. И телефон тоже. Никтея дала адрес.
– Не нужно было…
– Еще как нужно было, – слышу я голос отца. Поворачиваю голову – он сидит в кресле у окна и жонглирует миниатюрной коробкой бирюзового цвета – той самой, в которой лежит обручальное кольцо.
– Анджело, помоги ему сесть, я накормлю его.
– Я не хочу есть.
– А придется! – не терпит возражений мать. – Вот почему тебе стоило выбрать девушку-десультора! С отношениями на одну ночь делай что угодно, но если уж дело доходит до обручальных колец, то, бога ради, пусть она будет десультором. Любовь калечит и убивает!
Отец сажает меня на кровати и начинает вливать в меня бульон, как в какого-нибудь пятилетнего пацана. Он очень сердит.
– Самое время угробить новое тело! Хочешь провести еще три года где-нибудь на краю Земли в теле сумасшедшего? Суп, ацетаминофен и больше никакого алкоголя, Крис.
Я глотаю таблетку и первую ложку бульона, вкуса которого не чувствую вообще. Отец качает головой:
– Теперь ты понимаешь, почему люди относятся к любви с таким благоговением? Почему она проходит красной нитью через все пласты человеческого искусства? Все эти книги о любви, фильмы о любви и музыка туда же… Или почему человек может дышать грязным воздухом, способен методично уничтожать себя наркотиками, но существование без любви кажется
Я откидываюсь на подушку и закрываю глаза.
Да, у меня есть дельце к Богу и его придворным. Ладно я, бессовестный ублюдок, который без возражений займет свое место в аду, но где были все вы, парни, когда самая чудесная девушка в мире поставила ногу на подоконник?
5. KDP
С Оксфордом было покончено. Я больше не мог находиться ни в университете, ни в самом городе. Для меня нашлось место в университете Лозанны, и я вернулся в Швейцарию. Там же, на факультете искусств, училась Диомедея, которой ни много ни мало стукнуло уже восемнадцать.
Проклятие не спешило вытряхивать из Дио душу: она все еще находилась в своем собственном теле, словно в насмешку – то ли над генетикой, то ли над злыми чарами.
В день моего приезда мы отправились гулять по набережной Уши. Воздух был наполнен влагой, солнцем и пением птиц. Эту идиллическую картинку дополнял голос моей сестры, выкладывающей мне последние новости…
– Мама с ума сошла. Кажется, она надеется, что я выскочу замуж как можно раньше и начну рожать детей одного за другим. В последний раз, когда я была дома, все уши прожужжала мне о том, что пока рожаешь и кормишь – не выбрасывает…
– А ты сама чего хочешь?
– Ты знаешь меня, – говорит она. – Я хочу семью, но все-таки не раньше, чем узнаю, каково это – быть десультором. Если все окажется… хуже, чем я себе представляю, то… не будет никаких детей.
Дио идет рядом, то и дело заглядывая мне в лицо. Видимо, она ждет от меня слов поддержки: мол, быть десультором – это весело, тебе понравится.
– Кажется, ты встречался с кем-то в Англии, где она теперь? – вдруг спрашивает Дио.
– Мы расстались.
– Что-то ты не шибко весел. Только не говори, что она посмела бросить моего чудесного брата!
Я больше не в состоянии говорить на эту тему. Я выжимаю из себя подобие улыбки и указываю Диомедее на Женевское озеро:
– Давай как-нибудь пройдемся по заливу на яхте?
– Как лихо ты меняешь тему! – восклицает Дио. – Она таки посмела! Но ничего. Кто-нибудь из моих подруг обязательно захочет утешить тебя! Ты видел свое новое тело в зеркало? Это нечто, такое… зрелое.
Я вскидываю брови.
– С каких это пор тебе нравятся сорокалетние мужики, деточка?
Дио весело смеется – музыка смеха человека, на совести которого нет ни одного черного пятна.