Крюк
Шрифт:
Питер поднялся на ноги, наэлектризованный этим звуком, и, согнувшись, стал пятиться от пруда, пока наконец не наткнулся на ствол Дерева Никогда. Он услышал шепот: «Сюда! Сюда!» Он обернулся, ища глазами того, кому принадлежал этот голос. На корявом старом дереве он увидел качающуюся и готовую вот-вот убежать тень. Питер подвинулся — сдвинулась и тень.
Потом он увидел, что эта тень была его собственной.
Он снова посмотрел на бейсбольный мячик Джека и краем глаза увидел, что тень задвигалась, делая ему знаки и взволнованно маня его. Голос опять прошептал: «Сюда!»
Питер торопливо
Он потер голову в том месте, куда ударил мяч, и подошел на шаг ближе. На этот раз тень не последовала его примеру, а подошла поближе, взволнованно маня его и призывая поторопиться. «ПОШЛИ, ПИТЕР, ПОШЛИ!» Он послушно пошел, не беспокоя себя мыслями о том, как все это могло произойти. Единственное, что он хотел бы знать, — куда они идут. Тень указала вниз, на кривое дупло. Питер отодвинул спутавшиеся виноградные лозы и траву, которые наполовину закрывали дерево и наклонился. То, что он увидел там, было очертаниями лица, которое светилось под скользящими справа косыми лучами яркого солнца. Этот образ был четко выгравирован на старой коре. Глаза, нос, открытый рот, как будто... издававший кукареканье.
И еще на плоской поверхности ствола были вырезаны имена. Имена вне времени и памяти. Имена из прошлого, которое, он думал, было потеряно для него навсегда.
ТУТЛС. КЁРЛИ. СЛАЙТЛИ. НИБС. ДЖОН. МАЙКЛ.
Питер пальцем провел по этим надписям, ощущая привычную шероховатость дерева, и вдруг осознал, как давно он оставил все это, оставил в прошедшем детстве, забыв во взрослой жизни.
— Тутлс, — прошептал он. — Уэнди...
И тогда дверца дупла открылась перед ним. В какой-то момент Питер заколебался, а потом все-таки залез внутрь. Там было пусто, темно и тесно, но он не вылезал наружу. Он каким-то чутьем понял, — все, что он потерял, и остаток того, чем он был, ждут его здесь, внутри.
Пройдя половину пути, Питер почувствовал, что протискивается с трудом, точно пробка в бутылку. Он напряг руки, упершись в стенки, и оттолкнулся. Неожиданно он выскочил и полетел кувырком в темноту, приземлившись на руки и колени.
Дупло за ним закрылось. Питер, как слепой, вытянул руки, безуспешно стараясь нащупать что-нибудь твердое.
Затем откуда-то из темноты появился свет. Он становился все ярче и ярче. Это была Тинкербелл, крошечная и сияющая. Она зависла перед ним в воздухе. На ней больше не было волшебных нарядов. Было лишь ниспадающее свободными складками платье из кружевов, атласа и шелка. Цвет его напоминал солнце на восходе или закате и радугу после грозы.
– Я ждала, Питер, — сказала она.
Питер смотрел на нее.
— Ну, что же ты ничего не скажешь?
Он глотнул слюну.
— Ты выглядишь... здорово, Тинк.
— Здорово?
— Прекрасно.
Она покраснела, поклонилась как-то по-своему, по-волшебному, и выпрямилась, разглаживая фалды своего платья.
— Тебе нравится? — спросила она и медленно сделала полный оборот вокруг своей оси.
Он улыбнулся, как скверный мальчик, и кивнул:
— Очень. — Он шагнул к ней и наклонился. — А по какому случаю, Тинк?
Она улыбнулась
— Из-за тебя. Ты ведь вернулся домой, глупый осел.
Питер, смутившись, осторожно почесал ушибленное место на голове.
— Домой? — с сомнением повторил он.
Она стала разгораться ярче и ярче, испуская вокруг себя волны света, освещая темноту, царившую кругом, и разгоняя по углам тени.
Питер с удивлением осматривался. Он стоял в подземной комнате, которая была вырыта под стволом Дерева Никогда, между его корнями. В одном конце ее был очаг, темный и холодный, а в другом лежали грудой обломки кресла-качалки и огромной люльки. Ровный спил дерева выступал из земли в центре комнаты. Возможно, когда-то он служил столом. Все было опалено огнем, и там, где раньше пол был чисто выметен, теперь на каждом шагу росли грибы.
«Я ЗНАЮ ЭТО МЕСТО!» — взволнованно подумал Питер.
— Что здесь случилось? — спросил он у Тинк, наклоняясь и притрагиваясь к обломкам.
— Хук случился, — ответила она.
— Хук?
— Да, Питер. Хук спалил все это, когда ты ушел и не вернулся.
Глаза Питера засветились, когда он стал копаться в куче обломков, сваленых в дальнем углу. С нежностью и благоговением он стал подбирать осколки и обломки того, что некогда было деревянными стенами и соломенной крышей игрушечного домика.
Его руки дрожали.
— Уэнди, — вздохнул он. — Это... это домик Уэнди. Тутлс и Нибс построили его для нее. Он еще был украшен самодельными розами, а шляпа Джона была приспособлена для камина.
Он сделал судорожный короткий вдох:
— Тинк, я помню!
Он обернулся.
— Это подвал нашего дома! — Он рванулся к остаткам кресла-качалки. — Уэнди бывало сидела в этом кресле и рассказывала нам сказки. Только оно стояло не здесь, а вон там! Мы возвращались из наших походов, а она штопала наши носки. Она спала тут. Тинк, Тинк, твое жилище тоже было здесь — вот здесь! А плетеная кроватка Майкла стояла здесь! А Джон спал вот тут!
Он бродил теперь по комнате, указывая то на одно место, то на другое. Слова захлестывали его. Тинкербелл смотрела на него, затаив дыхание, и восторг светился на ее личике, а в глазах отражалось восхищение.
Питер вдруг остановился. Он встал на колени, смел пепел и пыль и поднял потрепанного, наполовину обгоревшего одноглазого плюшевого мишку.
— Мишка. Мой мишка, — прошептал он и поднял глаза. Казалось, они устремились куда-то очень далеко. — Мишка всегда составлял мне компанию, когда я лежал в коляске. Моя мама... — Он судорожно глотнул слюну. — Я вспоминаю мою маму...
Тинк подлетела к нему, искрясь светом. Она зависла над его ухом:
— Что же ты помнишь о своей маме, Питер? Расскажи мне.
Питер прижал к груди мишку и, медленно покачивая головой, произнес:
— Я помню ее... мою маму... и моего папу... как они смотрели на меня и говорили о том, как я вырасту и буду учиться в самых лучших школах...
Эти слова вдруг разбудили в нем старые, давно забытые воспоминания, и они опять ожили, яркие и образные.
ОН, СОВСЕМ КРОХОТНЫЙ, ЛЕЖАЛ В СВОЕЙ КОЛЯСКЕ, ЗАБОТЛИВО УКРЫТЫЙ ГОЛУБЫМ ОДЕЯЛОМ, И СМОТРЕЛ В НЕБО НА ПРОПЛЫВАВШИЕ ОБЛАКА И КРИЧАЩИХ ПТИЦ.