Ксантиппа

Маутнер Фриц

Преданная старуха, не меньше своей госпожи страшившаяся за философа, дала свое благословение Ксантиппе на такой важный шаг. Кроме того, она отлично знала все, касавшееся человека, ставшего теперь могущественным. Непобедимый Алкивиад был снова призван в Афины. Ему поручили и командовать солдатами, и сбить цены на муку. А когда в нем не будут более нуждаться, то уберут его с дороги из страха перед ним.

Но Ксантиппа не слушала ее рассуждений и спросила только, где живет Алкивиад. Служанка с горестью взглянула ей в лицо, которое было мрачнее ночи, и заметила:

— Если бы вы узнали туда дорогу десять лет назад, всем нам было бы гораздо лучше. Теперь же вам будет нелегко добиться встречи. Слышно, будто Алкивиад мужчин

не принимает вовсе, а женщин — по годам. То есть, молоденьких раньше старых.

Впрочем старуха объяснила Ксантиппе, где находится жилище великого мужа, и бедная женщина немедленно отправилась туда. Войдя в прихожую, Ксантиппа нашла ее переполненною просителями; большинство из них были женщины и между ними много молодых и красивых.

На вопрос слуги Ксантиппа назвала свое имя и имя мужа, не надеясь, однако, что ее примут. Между тем возвратившийся слуга сделал ей знак следовать за ним и провел дрожавшую от волнения женщину через несколько больших парадных комнат, от которых веяло холодом, в уютный, прелестно обставленный кабинет Алкивиада. Хозяин почтительно поднялся при ее появлении.

В первую минуту оба они точно остолбенели. Посетительница удивилась в душе, что время так мало изменило отчаянного проказника, тогда как Алкивиад напрасно искал в постаревших чертах Ксантиппы сходство с прекрасной недотрогой, дважды отвергнувшей его ухаживанья. Однако он постарался скрыть свое разочарование любезностью приема и обратился к жене Сократа с несколькими приветливыми словами: «он очень рад видеть ее у себя и занятие государственными делами не мешает ему ценить женщин с благородным сердцем». При этом его глаза внимательно остановились на изможденном печалью морщинистом лице Ксантиппы, на ее загрубелых руках и поношенной одежде. Потом Алкивиад украдкой бросил взгляд в зеркало, желая убедиться, можно ли еще назвать его красавцем.

Просительница с усталым видом опустилась в Мягкое кресло, ей надо было немного отдышаться прежде чем заговорить; поймав взгляд хозяина, бедняжка покраснела до корней седых волос, обрамлявших ее лоб, и медленно произнесла:

— Вы удивляетесь, что когда-то находили меня красивой; но я так рада, что подобные вещи миновали теперь для меня навек. Мне всю жизнь было некогда заниматься пустяками и если бы я была также молода, как в тот день, когда увидела впервые и вас, и своего мужа, то стала бы говорить с вами ни о чем ином, как о Сократе. В ваших глазах я, вероятно, выгляжу женщиной, неспособной к нежному чувству, но насколько во мне есть нежности, вся она принадлежит моему ребенку и… — тут она опустила глаза в землю — и… моему мужу, хотя такое признание рассмешит вас также, как смешать рассказы о странных выходках Сократа. Ах, никто из вас не знает его! Вы, в своих раззолоченных палатах, остаетесь мелкими, испорченными людьми; он же, при своей некрасивой наружности, упрямстве и самодурстве, будет всегда благороднейшим человеком, преданнейшим другом и неподкупным гражданином. Знаете ли, зачем я к вам сюда пришла? Ведь Сократа непременно убьют, если вы не примете его под свою защиту!

Алкивиад сначала слушал рассеянно, но при последних словах Ксантиппы он встрепенулся и попросил передать ему все, что ей известно. Она рассказала о своих тревогах, о предупреждениях каменотеса, описала свои неурядицы и бедность.

Когда она умолкла, Алкивиад ласково взял ее за обе руки и заговорил:

— Ах, вы, мои бедные! Мы, дети царей, играем людьми, как горошинками, не думая о их страданиях. А когда до нас дойдет слух, что какой-нибудь старый друг рискует пасть жертвою наших планов, мы оказываемся бессильными помочь ему. Время упущено — ничего не сделаешь… О, этот Сократ! Помнится, он отказал мне в своем содействии несколько лет назад, и если я теперь слишком слаб, чтобы спасти вашего мужа, он сам в этом виновен. Насколько велика опасность, грозящая Сократу, я не знаю. Правда, о нем упоминали

на одном из заседаний, но жрец, поднимавший вопрос о вреде его учения, нагнал на меня такую скуку своей тягучей обвинительной речью, что я не стал бы слушать его даже в том случае, если бы в ней заключался мой собственный смертный приговор. Насколько мне известно, они хотят запугать всех посредством какого-нибудь устрашающего примера, и вот афинские святоши выбрали беднягу Сократа козлом отпущения. Но против них нельзя принять никаких мер, пока сами они не сделали попытки к нападению.

Ксантиппа робко повторила, что каменотес настоятельно советует им бежать.

При этих словах, Алкивиад вскочил с места с просветлевшим лицом и воскликнул:

— Отлично! Я придумал великолепный выход. Сократ отправится со мной в поход! Мы призовем его в ополчение, и если он не согласится следовать за нами добровольно, я сумею принудить его. А когда он попадет под мое начало, я постараюсь вытрясти из него все опасные философские бредни.

Ксантиппа тихонько рыдала, не произнося ни слова.

— Вы находите, конечно, что принять предложенный мною план, значит, попасть из огня в полымя? — продолжал Алкивиад. — Это верно: быть на войне не шутка…

Жена философа поспешно вытерла слезы.

— Мой муж будет строго исполнять долг солдата наравне с другими, — заметила она. — И не о том я плачу, что он может быть убит или ранен. На войне опасность грозить всем, а что может постигнуть каждого, то надо переносить безропотно. Но ужасно то, что он так мало похож на других людей, что его, пожалуй, будут судить и казнят, как преступника, и нашему мальчику придется носить опозоренное отцовское имя. Вот это ужасно, действительно ужасно!

Она продолжала плакать, между тем как Алкивиад ласково гладил ее рукою по голове. Хотя ему поминутно докладывали о приходе важных лиц и красивых женщин, он терпеливо ждал, пока Ксантиппа немного успокоилась, и отпустил ее с уверением, что он сумеет защитить Сократа.

Получив приказ стать в ряды войска, философ с самой веселой миной сообщил эту новость всем своим ученикам и советовал тоже идти на военную службу, так как на войне можно научиться многому. В мирной обстановке трудно наблюдать проявления мужества и страха; но, кроме того, любопытно проверить и собственные ощущения в рукопашной схватке.

С женою Сократ не находил нужным толковать о своем призыве. Только когда ему понадобились деньги на экипировку, он обратился к ней с просьбой и объявил, что его потребовали в войско. Ксантиппа молча соглашалась со всем. Хотя она лишь покачала головой, когда чудак, отправляясь в поход, вместо приготовленных ему съестных припасов, уложил в свою котомку несколько сочинений о войне, да еще прицепил к ней вдобавок мешочек для собирания растений; но у нее было слишком тяжело на сердце, чтобы смеяться над мужем, который собирался на войну, точно на приятную экскурсию. Когда же Ксантиппа вспомнила, что она сама подвергает его смертельной опасности, мужество было готово изменить ей каждую минуту. Сократ, напротив, не тяготился ничем. Он ежедневно совершал прогулки по окрестностям Афин и радовался, что у него прибавляются силы.

Когда наступил час прощанья, он передал жене на хранение свои свитки и инструменты и просил не трогать их в его отсутствие. Старая служанка горько плакала. Ее причитанья рассмешили Сократа. Стоит ли беспокоиться по поводу предстоящего ему небольшого путешествия! И при чем тут слезы? Ведь он еще не умер. С этими словами философ протянул жене руку и сказал:

— Если бы ты была благоразумна, дорогая Ксантиппа, то отпустила бы меня в поход с легким сердцем. Ведь, благодаря войне, ты можешь надеяться или не увидеть меня вовсе, или увидать с проломленным черепом. Но ты глупа, ну, так и я сделаюсь глупцом за компанию с тобою и пожелаю сам себе благополучно вернуться, чтобы застать тебя с ребенком в добром здравии. Итак прощай!