Кучум
Шрифт:
Когда до Поссевина дошел смысл сказанных царем слов, то он понял, что ему не только не выиграть спор, но и тем самым он вынужден выслушивать обидные слова о папе, не зная, как защитить его.
— Если уж папа римский волк… Что мне говорить дальше, — уже без прежней улыбки ответил он и замолчал.
Иван Васильевич самодовольно еще разок прошелся по зале, глянул на оживившихся было бояр и, пристукнув посохом, спросил посла:
— А службу нашу церковную завтра послушать не желаешь? Тогда и сравнишь, какая служба благостнее, когда душа просветлеет и невольно слезы
Посол безразлично качнул головой и, раскланявшись, удалился. Иван Васильевич, кликнув дьяка Писемского, отправился к себе в горницу, чтоб заранее подготовить ответ папе римскому Григорию. Туда и принесли ему грамоту от чердынского воеводы, в которой он извещал царя, что воины хана Кучума пожгли многие русские селения и обложили саму Чердынь. Он просил царя направить хоть малое войско на помощь. При этом добавлял, что к господам Строгановым пришли недавно казаки в несколько сот человек, но сидят все по городкам и помощи ему никакой давать не желают.
— Это что же они, Строгановы, творят? — стукнул кулаком по столу Иван Васильевич. — Свое добро берегут, а государево пусть горит ясным пламенем?! Отпиши к ним, — повернулся к дьяку, — что, коль не пошлют казаков на выручку воеводе чердынскому, то наложу на них опалу свою на многие годы. Пусть забудут, что в любимцах ходили. И чтоб грамоту ту в ночь сегодня же с гонцом отправить.
Дьяк торопливо кивал головой, запоминая сказанное.
— А к папе римскому, когда писать будем? После?
— К папе наперед напишем. Прямо сейчас и садись. Отпиши ему, что посла его с радостью великой приняли и все выслушали. Земель у него никаких, у папы, не просим, а своих уступать не желаем. У нас их столько, что и за год не объехать. Об этом не надо, — отвернулся к окну в глубокой задумчивости Иван Васильевич.
ПОЗНАНИЕ НАЧАЛА
После разговора с Иваном Кольцо Ермак решил проехать и по другим городкам, где разместились казачьи сотни. Он уже привык к неожиданным подъемам по отлогим горным скатам, мелким, но быстрым, искрящимся речкам с каменистыми берегами, густым ельникам, пахучим, прозрачным сосновым перелескам. Если бы не горы, то в остальном эти места во многом походили на его родную Сибирь.
К полудню конь совсем притомился и часто останавливался, тянулся мордой к траве. Было бесполезно понукать его, он даже не чувствовал ударов. Ермак решил дать ему отдых и пошел пешком, ведя неторопливого конька на поводу. Неожиданно он заметил примятую траву и несколько поломанных ветвей справа от тропы. Вначале решил, что тут проехал кто-то из воинов царевича Алея, но, осмотрев землю под деревьями, не обнаружил следов копыт. Не думая, зачем он это делает, пошел по едва различимым следам, вынув на всякий случай пищаль и пригибаясь при каждом шорохе. Пробирался так он довольно долго, временами теряя след, возвращался обратно, постепенно продвигаясь вперед. Наконец, почувствовал запах дыма на противоположном берегу прозрачного, погромыхивающего камешками ручья, и перескочив через него, увидел в склоне горы небольшое темное отверстие.
Привязал
Ермак не стал его тревожить и терпеливо дождался конца молитвы. Наконец, незнакомец встал с колен, широко в последний раз перекрестился и повернулся в его сторону, равнодушно скользнул взглядом и, не выказывая ни малейшего испуга, произнес ровным голосом:
— Мир тебе и спаси Господь душу твою многогрешную. Давно тебя поджидал. Знал, что придешь.
— Как ты мог это знать? — удивился его словам Ермак. — И кто ты? Почему живешь здесь один?
— Местные мужики называют меня отшельником. Имя мое Мефодий. А как я про тебя, атаман казачий, узнал, то что же в том необыкновенного? Кто с Господом Богом молитвенную беседу ведет, тому многое открывается.
Одет Мефодий был в черную до пят рясу, крутую лобастую голову до самых глаз прикрывала черная клиновидная шапочка с крестом. На вид ему было больше пяти десятков лет, но держался старец бодро и во взгляде чувствовался недюжий ум испытанного жизнью человека. Ермак ощутил себя рядом с ним неопытным юнцом и поначалу хотел уйти, но был словно заворожен словами и глазами отшельника и каким-то его тайным знанием жизни.
— И давно ли так живешь, от людей вдали?
— Третье лето минуло, пришел сюда из-под Пскова, неся слово Божие.
— Не трогают вогульцы?
— Я им ничего плохого не сделал. Наоборот, в прошлую зиму, в сильные холода, принесли мне шкуры для одежды, рыбы свежей. Нет, с ними я мирно живу.
— Отчего же в городок не уйдешь? Рядом с людьми спокойнее жить…
— Не скажи, мил человек. У людей своих забот предостаточно и до меня им дела нет. Да и я среди мирских забот в ту же колею попаду. А суета мирская засосет, затянет и оглянуться не успеешь, как думать об обыденном начнешь, а там и на простую молитву времени не останется. Потому и выбрал эту пещеру, где кроме меня и Бога никого рядом нет и ничто душу мою не тревожит.
— Я вот потревожил, — усмехнулся Ермак. Они спустились вниз к берегу ручья к двум лежащим там валунам, что были, верно, специально вытащены старцем к кострищу. Мефодий вынес из пещеры две шкуры и заботливо покрыл ими камни, лишь потом предложил Ермаку сесть на холодный валун, пояснив:
— Он тепло человеческое мигом в себя забирает. Оглянуться не успеешь, как лихоманка зацепит, занедужишь. Давно хочу поговорить с тобой, атаман казачий. Как узнал от людей, что пришли вы на службу к господам Строгановым, так и решил свидеться с тобой.