Кукла
Шрифт:
— Боюсь я твоей трезвости, от которой ты начинаешь рассуждать, как безумец. Ты понимаешь меня, Стась?
Вокульский все еще смеялся.
— Ты прав, я не привык пить, и вино ударило мне в голову. Но теперь я уже пришел в себя. Скажу тебе лишь одно: ты жестоко ошибаешься. А теперь, чтобы спасти меня от окончательного опьянения, выпей сам — за успех моих замыслов.
Игнаций наполнил рюмку и, крепко пожимая руку Вокульскому, произнес:
— За успех великих замыслов!
— Для меня великих,
— Пускай так, — сказал Игнаций. — Я уже стар и предпочитаю ни о чем не знать; я уже так стар, что мечтаю лишь об одном — о красивой смерти. Дай мне слово, что, когда пробьет час, ты меня известишь…
— Да, когда пробьет час, ты будешь моим сватом.
— Я уже был, и несчастливо… — заметил Игнаций.
— С вдовою, семь лет назад?
— Пятнадцать! [6]
6
С вдовою, семь лет назад? — Пятнадцать! — Жецкий имеет в виду польское восстание 1863 года, в котором принимал участие Вокульский.
— Опять за свое, — рассмеялся Вокульский. — Ты все такой же.
— И ты все такой же. За успех твоих замыслов!.. Каковы б они ни были, я знаю одно — они, наверное, достойны тебя. А теперь — молчу…
С этими словами Игнаций выпил вино и бросил рюмку на пол. Звон разбитого стекла разбудил Ира.
— Идем в магазин, — сказал Игнаций. — Бывают беседы, после которых хорошо поговорить о делах.
Он достал из ящика стола ключ, и оба вышли. В сенях их обдало мокрым снегом. Жецкий отпер двери в магазин и зажег несколько ламп.
— Какие товары! — воскликнул Вокульский. — И, кажется, все новые?
— Почти. Хочешь посмотреть? Вот тут фарфор. Обрати внимание…
— Потом… Дай мне книгу.
— Приходов?
— Нет, должников.
Жецкий открыл конторку, достал книгу и подвинул кресло. Вокульский сел и, пробежав глазами список, остановился на одной фамилии.
— Сто сорок рублей… — прочел он вслух. — Ну, это совсем немного…
— Кто это? — спросил Игнаций. — А, Ленцкий…
— Панне Ленцкой тоже открыт кредит… очень хорошо, — продолжал Вокульский, низко наклонясь над книгой, словно запись была неразборчива. — А… а… позавчера она взяла кошелек… Три рубля?.. Это, пожалуй, дорого…
— Вовсе нет, — возразил Игнаций. — Кошелек превосходный; я сам выбрал.
— Из каких же это? — небрежно спросил Вокульский и захлопнул книгу.
— Вон с той полочки. Видишь, какие красивые.
— Она, наверное, долго перебирала их… Говорят, она разборчива…
— Совсем не перебирала, зачем ей было перебирать? — отвечал Игнаций. — Посмотрела вот этот…
— Этот?
—
— Ах, тот… — тихо повторил Вокульский, беря в руки кошелек.
— Но я посоветовал ей другой, вроде вон того…
— А знаешь, все-таки красивая вещица.
— Я выбрал ей еще красивее.
— Мне он очень нравится. Знаешь… я возьму его, а то мой уже никуда не годится…
— Погоди, я найду тебе получше! — воскликнул Игнаций.
— Бог с ним. Покажи мне другие товары, может быть я еще что-нибудь выберу.
— Запонки у тебя есть? Галстук, калоши, зонтик…
— Дай мне зонтик, ну и… галстук. Выбери сам. Сегодня я буду единственным покупателем и вдобавок заплачу наличными.
— Очень хорошая привычка, — радостно ответил Жецкий. Он быстро достал галстук из ящика и зонтик с витрины и, улыбаясь, подал их Вокульскому. — За вычетом скидки, которая тебе полагается как сотруднику, с тебя следует семь рублей. Прелестный зонтик. Пустячки…
— А теперь пойдем к тебе, — предложил Вокульский.
— Как, ты не будешь осматривать магазин?
— Ах, что мне за де…
— Тебе нет дела до собственного магазина, до такого прекрасного магазина? — изумился Игнаций.
— Ну что ты, как ты мог допустить… Просто я немного устал.
— Правильно, — ответил Игнаций. — Что верно, то верно. Так идем.
Он привернул газовые лампы и, пропустив Вокульского вперед, запер магазин. В сенях они снова увидели клубы мокрого снега, а также Павла, который принес обед.
Глава пятая
Опрощение старого барина и мечты светской барышни
Пан Томаш Ленцкий жил не в собственном доме, а в наемной квартире из восьми комнат в районе Уяздовской Аллеи, вместе со своей единственной дочерью Изабеллой и родственницей Флорентиной. Квартира состояла из гостиной с тремя окнами, кабинета отца, будуара дочери, спальни отца, спальни дочери, столовой, комнаты панны Флорентины и бельевой, не считая кухни и помещения, где ютились старый камердинер Миколай со своей женой, кухаркой, и горничная Ануся.
Квартира пана Ленцкого обладала большими достоинствами. Она была сухая, теплая, просторная и светлая, с мраморной лестницей, газом, электрическими звонками и водопроводом. Каждая комната, в случае надобности, соединялась с другими и вместе с тем имела отдельный ход. Наконец, мебели было как раз достаточно — ни много, ни мало, и была она скорее простой и удобной, нежели бьющей на эффект. Самый вид буфета возбуждал чувство уверенности, что серебро из него не пропадет, кровать вызывала мысль о спокойном, праведном отдыхе, на стол можно было поставить сколько угодно еды, на стуле — сидеть, не опасаясь, что он сломается, в кресле — удобно мечтать.