Кукловод
Шрифт:
Прорезав в брезенте прямоугольник, сорвал ткань. Достав из кармана коробок спичек, он чиркнул одну спичку о серник. Поднес пламя к головкам остальных спичек. Бросил вспыхнувший коробок в лужу солярки. Горючее занялось голубым пламенем.
Подпрыгнув, Рогожкин вскочил на крышу кабины, с нее прыгнул на капот грузовика. Подметки скользнули по гладкому покатому металлу, Рогожкин скатился на землю. Ударился плечом о бампер. Из кармана вывалился пистолет, отлетел под грузовик. И хрен с ним. Вскочив на ноги, Рогожкин бросился прочь к аулу прочь от горящей машины. Солярка заполыхала вовсю, над грузовиком уже поднимался,
На бегу Рогожкин обернулся. За ним, размахивая металлическим прутом, чесал какой-то мужик. Не тот, лысый, а совсем другой. Небритый, с темными вьющимися волосами и тонким горбатым носом. По виду кавказец.
Мужик оскалил зубы и скорчил такую страшную рожу, что Рогожкин чуть не испугался. Быстро же эта сволочь ногами перебирает. Расстояние между Рогожкиным и его преследователем сокращалось. Кавказец почти дышал в затылок. Дорога поднималась вверх к аулу. Колени Рогожкина слабели и подгибались от напряжения.
Кажется, он выжал из себя все, что мог. Но надо, до того, как рванет грузовик, осилить еще хотя бы метров пятьдесят. Там дорога поворачивает налево, а справа неглубокий овраг – спасение. Он работал ногами, понимая, что бежит не от кавказца, а от собственной смерти.
Рогожкин обернулся, чуть замедлил бег и заорал во всю силу легких.
– Ложись.
Кавказец повалился на дорогу, закрыл голову руками. Рогожкин прыгнул на него, как кошка. На лету выхватил нож и всадил его по самую рукоятку кавказцу в затылок.
За спиной Рогожкина вырос столб огня.
Он оттолкнулся от земли ногами и руками, перескочил в овраг, скатился на его дно. Вжался в землю. Через секунду Рогожкин оглох от страшного взрыва. Содрогнулась земля. Качнулось небо. Горячая волна прошла над ним, даже не опалив волос. Мост развалился, будто был сделан из папье-маше. Вслед за пылающим грузовиком в ручей полетели две «Нивы». Скрежетал металл, рвался тротил, заряды гранатометов, щелкали автоматные патроны.
Под оглушительную канонаду, прикрытый плотной пеленой дыма, Рогожкин пополз по дну оврага к дому Джабилова.
Глава двадцать седьмая
Когда заявление покойного Гецмана, наконец, попало в РУБОП, то делу, обещавшему стать громким, без проволочек был дан «зеленый свет». Утром следующего дня милиционеры выяснили место нахождения предполагаемых убийц Гецмана и его компаньона Уманского. За Ашуровым и Дунаевым и установили за наблюдение. Группа захвата получила указание брать преступников при первом же удобном случае. Но такой случай оперативникам долго не подворачивался. Задерживать вооруженных убийц в людных местах милиционеры не рискнули.
Последний день своего пребывания в Москве «Посол» Дунаев по традиции посвятил отдыху. Днем он посетил несколько хороших магазинов, купил сувениры, заказанные душанбинским хозяином. Вечером поужинал в приличном, но не слишком дорогом ресторане.
Годы заключения научили Дунаева разным наукам. В том числе не лезть в долги, жить по средствам, считать копейку и не шиковать даже в том случае, если за твои удовольствия платят посторонние люди. Дунаев признавал только русскую кухню. В ресторане он позволил себе уху из стерляди на шампанском, куриный холодец под водочку, жадно, с аппетитом съел судака в тесте и запил его бокалом «Шабли».
Ужинавший
К подъезду ресторана подали машину. Развалившись на заднем диване, Ашуров велел водителю ехать в ночное заведение «Каприз», открывшееся буквально на днях и тут же ставшее престижным и модным. Он заказал билеты заранее, решив: пусть Дунаеву на дорогу сделают эротический массаж или на худой конец, если старик совсем безнадежен, просто пятки почешут. В «Капризе» обнаженные женщины с большими сиськами играют с клиентами на бильярде, веселятся и выделывают такие штучки, о которых нравственные люди в славном городе Душанбе не имеют даже отдаленного представления.
Неожиданно Дунаев отказался ехать в «Каприз», велел водителю поворачивать на Бутырскую улицу. Дунаев сказал Ашурову: «Пригаси девочек домой. Пусть они потанцуют и вообще…» Ашуров, приставленный к старику и вынужденный выполнять все его прихоти, все, чего пожелает его сердце, только плечами пожал. И тут же, облизнувшись, выдвинул встречное предложение: «Может, мальчиков пригласить, совсем молоденьких?»
Дунаев поморщился: «Мальчиков я имел, когда последний раз отдыхал в санатории. Пять лет там чалился и пять лет имел только мальчиков. Устал от них. Под конец уже завел себе постоянного парнишку. Вечером он мне ноги мыл. А потом…» Дунаев не договорил, по своему обыкновению оборвал фразу на середине. И без слов ясно, что «потом».
Ашуров понимающе кивнул, не дай Бог самому побывать на отдыхе в том санатории. «Девочек худеньких или пожирнее?» – спросил он. «Пожирнее, но чтобы пузо до колен не висело», – сказал Дунаев. Ашуров раскрыл трубку мобильного телефона и сделал срочный заказ на дом. Потом позвонил в итальянский ресторан, распорядился насчет красного вина и пиццы, к которой пристрастился в Москве.
Водителя машины Ашуров не отпустил, решив: кто-то должен сидеть на телефоне и выполнять мелкие поручения, пока они с Дунаевым немного расслабятся. Когда в квартире на Бутырской Дунаев скинул старенький костюм, облачился в халат, сунул ноги в свои походные войлочные тапочки, время было еще самое детское, начало десятого.
Не откладывая на завтра сборы в дорогу, Дунаев раскрыл портфель. Подошел к «стенке», из-под двух толстых энциклопедий извлек лист картона, на котором подсыхал кусок кожи с татуировкой, содранный с плеча Уманского. Завернув кожу с обеих сторон в вощеную бумагу, Дунаев свернул трофей трубочкой, сунул в газету. А газету поместил на дно своего потрепанного портфеля. На газеты при таможенном досмотре внимания не обращают.
В девять ноль пять дом был блокирован бойцами РУБОПа. Вооруженные оперативники в штатском сидели на чердаке, на крыше, в фургончике с многоцветной надписью «Игрушки – из Дома Игрушки» и рисованной матрешкой, стоящим поблизости от парадного. А также в трех разномастных легковушках, разместившихся по периметру двора. Они ждали сигнала к началу штурма квартиры.