Куколка
Шрифт:
На лицо брызнула кровь: он не знал — чья.
Плечо обожгло болью: рана или татуировка?
Ударили с разбегу: рама качнулась, но устояла.
Стало трудно дышать. Удавка сдавливала горло, замораживая рассудок анестезирующим безразличием смерти. Людей все прибывало: легат Гай Октавиан Тумидус и психир Яцуо Кавабата бросали в схватку неприкосновенные резервы. Психир не успевал разорвать контакт без негативных для себя последствий. Тумидус дрался, как хищник, на чьей территории объявился наглый соперник.
Прямые клинки сталкивались с изогнутыми. Змеей металось копье. Длинный меч
— Борготта! Держитесь!
Грубые пальцы вцепились — нет, не в оковы, а в горло. Сперва Лючано ничего не понял, хрипя и пытаясь стряхнуть чужую хватку. Сверху нависло лицо Гая: оскаленное, с рассеченным лбом. Кровь текла, заливая легату глаза. Он моргал, вслепую возясь с шеей Тартальи — словно нашаривал невидимую застежку.
— Борго… сейчас…
Хозяин снимал «ошейник».
За его спиной два других легата из последних сил сдерживали натиск писца и каллиграфа, не пуская бешеных психиров к раме с объектом. Вот один защитник упал, второй ударил писца щитом, отшвыривая назад; каллиграф, высоко подпрыгнув, двумя ногами пнул щит — и дерущихся стало вдвое больше.
Колонны сражались с ширмами.
Выигрывали руины.
— Сейчас… свободен…
Пузырь удушья лопнул. Ледяной хмель воздуха вскружил голову, опьянил, завертел реальность сумасшедшей вьюгой. Оковы рассыпались ржавым прахом. Лючано рухнул на спину, опрокидывая раму, покатился в сторону, из-под ног бойцов.
Он и забыл уже, что это значит — свобода.
— Есть! — несся вслед ликующий вопль Тумидуса. — Беги, мерзавец…
В ладонь ткнулась рукоять оброненного кем-то меча.
Но пальцы сомкнулись на пустоте.
Контрапункт
Лючано Борготта по прозвищу Тарталья
(около трех лет тому назад)
В моей жизни было очень мало событий.
Действий — масса. Сомнений — море. Случайностей — немерено. Работы — уйма. Даже приключений хватало. Как на мой вкус, приключений могло бы быть гораздо меньше. Или совсем не быть. Это улучшило бы мне пищеварение.
Но событий — мало.
Я это понял, когда однажды, спьяну, забыл, где нужно ставить ударение. И брякнул заплетающимся языком, споткнувшись в начале слова и нажав в конце:
— Со-Бытие!
Все сразу встало на свои места.
На ярко-сиреневое стекло щедро плеснули зеленкой. Затем чиркнули зажигалкой — и язычок огня лизнул нижний край стекла. Этим шалун не ограничился: наклонив бокал, он разбавил зеленку тонкой струйкой вина. Пока алый огонек добавлял копоти, жирной и темной, багрянец стекал за край еще прозрачной сирени.
Капля за каплей.
Так выглядел закат на Михре.
— Есть очень красиво, — сказал Кэст Жорин.
Минутой раньше он сел в шезлонг рядом с Фарудом. Рабочий день заканчивался, арт-трансеры еще час назад уехали в гостиницу — отдыхать от медитационной сессии. Сейчас техники завершат
До завтрашнего утра.
— Я никогда не видеть такой…
Толстяк щелкнул пальчиками-сосисками, подыскивая сравнение. Не нашел, огорчился и завершил чем попало:
— Такой, да. Обалдеть! Монтелье умник, что везти нас на Михр. Трансеры питать впечатлений, как вода — губка.
Жуткий акцент уроженца Маскача служил вечным предметом насмешек над ассистентом. Особенно когда толстячок злился, багровея и подпрыгивая на кривых ножках, как журнальный столик, на который приклеили гематрицу от аэроглиссера. А злился он часто, чаще, чем следовало бы. Верный пес Ричарда Монтелье, гения телепатической режиссуры, Кэст Жорин втайне страдал комплексом коротышки. Вызовы на дуэль он рассыпал без счета. Кое-кто давал согласие, и зря.
У «жирного шута» была верная рука.
Дуэльным парализатором он владел отменно.
— Михр, — сказал Фаруд, жмурясь по-кошачьи, — центр Вселенной. Это противоречит мнению астрономов, но это правда. Чистая правда.
Он подумал и исправился:
— Михр — центр Вселенной, не считая Фравардина. Он тоже центр Вселенной.
— Так не бывать, — хмыкнул Кэст.
— Бывать. Приезжай сюда почаще, и поймешь, что я прав.
Косматый исполин-Йездан свалился за горизонт, на ложе из черного пуха. Светило, пьяное в стельку, ворочалось, брызжа густым кармином. Хрупкая красотка Даста медлила упасть в объятия мужа. Она вертелась на краю пустыни, прихорашиваясь. От звездочки на песок ложились тени, похожие на змей. Здесь, на обжитом, цивилизованном Михре, еще сохранились пустыни — в заповеднике Ад-Хашар, национальном парке вехденов.
Режиссеру Монтелье стоило кучи усилий, чтобы «Zen-Tai» разрешили поставить павильон в заповеднике. О взятках и говорить не хотелось. Бери вехдены взятки, дело решилось бы куда быстрее и проще. Но на «добровольных пожертвованиях» у Хозяев Огня лежал запрет. Приходилось в точности следовать закону, традиции и миллиону нормативных актов.
Вехденские запреты не обсуждались.
— Двойной звезда, — Кэст закинул ногу за ногу, взревел басом (то есть засмеялся) и обеими руками взлохматил пышную шевелюру. Со стороны казалось: ассистент сунул руки в пламя, будто коренной вехден. — Большой редкость. Я знать, в окрестностях есть прочий звезда, который претендовать на доминантность. Ваш Йездан мочь нечаянно толкнуть Дасту. И она начать движение к новый муж. Жена часто изменять супруг-рогач!
Он снова разразился хохотом. Толстяк любую тему, от астрономии до кулинарии, обожал сворачивать на женское коварство. Обделен вниманием дам, он таким образом мстил им за слепоту, неумение разглядеть тонкую натуру под грубой оболочкой.
Записной дуэлянт, Кэст трижды стрелялся с женщинами.
— Я видеть: на Михр ты совсем вехден. Национальный одежда. Правильный еда. Правильный вода. Ты пить отвар эфедра с молоком. Бр-р! — ассистент содрогнулся. — На Сечень ты тоже быть вехден, но меньше. Родина, да?