Кукольник
Шрифт:
Когда она была жива, он пытался дотянуться до нее. Но его пальцы только хватали воздух, и через мгновение она возвращалась к нему мертвой.
Куклы насмехались над ним, дразнили, пугали бескровной головой Пертоса. Они приволокли это страшилище прямо к его лицу и настаивали, чтобы он смотрел ему прямо в глаза. Они говорили что то вроде этого: “Смотри, вот голова твоего отца, которого ты сверг с трона, чтобы самому стать божеством. Это - дело твоих рук. Гордишься ли ты им теперь?"
Мертвые глаза смотрели на него - желтые, ничего не выражающие.
"Пертос, Пертос, Пертос, Пертос,
Куклы пели это до тех пор, пока имя перестало быть именем и стало просто словом. Мир был полон слов, и ни одно из них не могло ранить сильнее, чем имя...
"ПЕРТОС, ПЕРТОС, ПЕРТОС, ПЕРТОС..."
Слово больше не было словом, но просто гармоническим созвучием. Его тон то повышался, то понижался, вздымаясь и опадая, снова и снова.
"ПЕРТОСПЕРТОСПЕРТОС..."
А затем созвучия стали просто звуками, не имеющими отношения к языку. Звуки дегенерировали до шумов, а шумы превратились в нечто вроде едва слышного жужжания, словно невидимые механизмы Вселенной работали, создавая основу порядка вещей. Он отдался этому жужжанию, поднимаясь, когда он поднимался, опускаясь, когда он утихал, словно кусок пробки посреди отдаленного неведомого моря.
"ПЕРТОСПЕРТОСПЕРТОСПЕРТОС...”
Ледяные губы мертвой головы придвинулись к его губам. Они прильнули к ним - казалось, навек. И когда они отодвинулись, идиоту показалось, что его собственные губы опалило огнем.
– Скажи старому Пертосу, что ты сожалеешь о том, что совершил, - приказал тоненький женский голос.
– Он пришел, чтобы получить от тебя извинения. Начинай же. Скажи ему.
– Прости.., прости их, - просил он у головы.
– Не нас, - голос был пронзительным и резким. Он уже не был насмешливым, в нем послышались гневные нотки.
– Тынуждаешься в прощении!
Но он только повторял одно и то же. Его слова вызывали все больший гнев.
Они принесли пауков и стали бросать их на него, одного за другим. Мерзкие твари ползали по его гладкому потному лицу, карабкались по его щекам и пили его слюну. Они занялись предварительным исследованием его ноздрей, щекоча их своими лохматыми ногами.
У Себастьяна не было силы стряхнуть их. Кроме того, у него больше не было воли применить остатки силы, даже если бы он и мог найти их в себе. Давным-давно он понял, что паук из Гранд-Театра в Городе Весеннего Солнца идет за ним следом, что он всегда будет с ним и что раньше или позже он накажет Себастьяна примерно таким вот образом. И он полагал, что это произойдет “раньше”, несмотря на то, что время теперь ничего для него не значило и он не мог быть в нем уверен.
Мертвая голова вновь поцеловала его и вновь потребовала извинений - послышался ходатайствующий голос маленькой женщины. Он повторил свою просьбу о прощении для всех остальных. Голову, наконец, убрали.
Руки Себастьяна были распростерты на полу, ладонями к потолку. Руки лежали перпендикулярно плечам, словно крылья мертвой птицы. Куклы привязали его запястья к кольцам в полу. Должно быть, когда-то в этой комнате был магазин. Кольца служили для устойчивости ненадежно
Справа одна из кукол вонзила столовый нож в его ладонь. Кровь полилась, образуя лужицу, из которой капли принялись стекать по его пальцам на пол, застывая на полу.
Кукла слева последовала примеру первой. То же самое произошло и с его ногами. Один из слуг Битти Белины когда-то играл в пьесе об одном полубоге, который был распят примерно таким же манером - правителями, которых он пожелал свергнуть. Они решили, что это превосходный способ казни.
Себастьян почти "не осознавал боли. Он не был стоиком и больше не изображал из себя героя, которым всегда хотел казаться раньше. Нет, это был просто недостаток чувствительности, который сделал для него возможным встретить пытку без особых криков агонии.
Где-то в глубине его души какая-то часть сознания все еще говорила ему, что он может избавиться от этого ужаса. Безусловно, он мог бы. Вокруг него были жалкие создания, на которых он всегда смотрел свысока, высотой едва ли в треть его роста. Он мог вскочить и в ярости разорвать свои путы. Он мог устроить суд над ними.
"Я создал их, - думал он.
– Пертос сделал их, а я был тем, кто вдохнул в них настоящую жизнь. А теперь они связали меня и бросили к своим ногам”.
Он сделал усилие и умудрился привстать. Перепуганные куклы побежали от него прочь. Но не в его характере было восставать против унижения. Он не старался подняться над ними. Он слишком устал от них, даже от златокудрой Белины. Он упал, ударившись затылком об пол, и темная волна забытья поглотила его.
Он позвал на помощь старого кукольного мастера, потому что нуждался в нем сейчас, как никогда. И потерял сознание.
Когда Себастьян очнулся, прямо на груди у него сидел тарантул. Он осторожно покачивался, словно бы прислушиваясь к биению сердца. Его черная пасть то открывалась, то закрывалась, обнажая крошечные темные зубы, которые воспаленному рассудку идиота казались непропорционально большими.
Он позволил тарантулу взобраться на свое лицо, даже не пытаясь тряхнуть головой, чтобы сбросить его. Лапы насекомого были покрыты пухом, словно живот утки.
Он снова потерял сознание, не столько от страха, сколько от измождения.
Позже они взяли в руки пятнадцать ножей и вонзили их в него. Они предлагали ему мочу для утоления жажды, но он отказался пить.
И вновь он ждал избавления. Он мог бы вскочить, разорвать узы и растоптать их всех, как недавно топтал ногами пауков. Но он не сделал этого. И наконец он умер - скорее мирно, без всяких ангельских хоров или видений небесного гнева.
Остальное вы знаете.
У кукол оказался врожденный иммунитет к человеческим болезням. Их плоть не допускала в себя инфекций, не вскармливала в себе паразитов и не нуждалась в длительном лечении. Ее не подтачивали изнутри язвы или фурункулы. Исключая тех, кто погибал в битве или благодаря несчастному случаю, они были бессмертны. У них не было возраста, они были избавлены от дряхлости и старения плоти.