Кукольник
Шрифт:
Преподобный Джошуа Хейвард счел своим долгом навестить поместье Лоуренсов, как только получил сообщение, что Джонатан снял надсмотрщиков с постов и отправил их всех отсыпаться. Уже по дороге он встретил направляющегося туда же шерифа, но злословить было некогда. Они стремительно проехали во двор усадьбы, выскочили из колясок и оторопели: мимо них, подхватив кастрюлю, степенно шла Сесилия. Чуть поодаль старательно перекрывали крышу молодые черные парни, и все вокруг дышало чисто южным покоем и гармонией.
— Вы что-нибудь
— Давайте-ка на плантации, — вместо ответа предложил тот.
Они снова забрались в экипажи, в считаные минуты добрались до угодий семьи Лоуренс, почти одновременно остановили лошадей и удивленно замерли. Рабы были там, где и положено, — в поле.
Не веря своим глазам, преподобный подозвал работавшего с самого края негра и внимательно присмотрелся. Тот опустил глаза, но, кроме этой вполне ожидаемой реакции, ничто не указывало на хоть какой-нибудь непорядок.
— Все вернулись? — хрипло поинтересовался преподобный.
— Все, ваше преподобие, — еще ниже склонился тот.
— А Джонатан как, вас не обижает? Говори, не бойся. Я тебя не выдам.
— Нет, ваше преподобие, — сказал негр и склонился еще ниже. — У нас очень добрый хозяин, дай ему Господь еще сто лет жизни.
Преподобный глянул на шерифа, шериф — на преподобного, и оба недоуменно пожали плечами. Такого они еще не видели.
Трудно сказать почему, но в счастливый финал преподобный Джошуа Хейвард так и не поверил. Тем же вечером он тщательно обошел всю черную деревню в надежде расспросить негров поподробнее и потерпел сокрушительное поражение. Во всей деревне не было ни играющих в кости или карты, ни пьяных.
— Бог знает что! — поразился преподобный.
Он прекрасно знал, что так быть не может; уже после первого весеннего урожая негры воровали часть хозяйского тростника, вручную сцеживали густой, липкий сок в пустые тыквы, и дней через пять брага была готова.
Понятно, что пить в любой день, кроме первого дня после сбора урожая и рождественских праздников, было опасно, но негры все равно как-то исхитрялись напиться, и любой сколько-нибудь внимательный надсмотрщик мог запросто отлавливать по два-три нетрезвых раба за вечер.
«Точно! — понял преподобный. — Надо спросить надсмотрщиков».
Он стремительно миновал бессчетные камышовые хижины рабов и подошел к прохаживающимся у края деревни двум крепким молодым парням.
— Дети мои, подождите.
— Да, ваше преподобие, — вежливо поклонились надсмотрщики.
— Вот смотрю я и ничего не пойму, — высказал им свои сомнения преподобный. — Что вообще происходит? Как это ему удалось?
Парни нерешительно переглянулись и дружно отвели глаза.
— Мы сами ничего не понимаем, ваше преподобие, — наконец выдавил один. — Поутру пришли, а они все молятся…
— Как так? — не понял преподобный. — Что значит — молятся?
— А вот так! — отчаянным шепотом произнес парень. — Вся деревня на коленях! Помолились и пошли работать.
Преподобный окаменел. Такого в его практике не было никогда.
— И что потом? — севшим голосом спросил он.
— А вечером, как с работы пришли, не к лоханям своим кинулись — жрать, а снова на колени! И пока не отмолились, ни одна тварь брюхо набивать не пошла! Даже детеныши как убитые молчали.
По спине преподобного Джошуа Хейварда пробежал противный холодок. От того, что рассказал парень, веяло невыразимой, но ощутимой опасностью.
— А как сэр Джонатан их вернуться уговорил? — переварив услышанное, осторожно спросил он.
— А вот этого, ваше преподобие, никто не знает, — развел парень руками. — Ни я, ни Эдди, и вообще никто.
Той же ночью преподобного снова разбудили. Он вскочил, утирая пот со лба, нашел ночные тапочки, быстро спустился по лестнице и, даже не спрашивая, кто это ломится к нему посреди ночи, распахнул дверь.
На пороге стоял все тот же старый черный Томас.
— Она снова плачет… — только и произнес он.
Спустя две недели на очередной проповеди изрядно похудевший, осунувшийся преподобный Джошуа Хейвард был вынужден громогласно и во всеуслышание поблагодарить молодого сэра Джонатана Лоуренса за истинно христианское отношение к опекаемым им рабам. Потому что ни одно поместье не поставляло ему столько паствы, сколько ее шло теперь из поместья Лоуренсов.
По сложной взаимной договоренности, так, чтобы не слишком пересекаться с белой паствой, каждый вечер около трех десятков негров в сопровождении двух надсмотрщиков приходили в храм Божий, падали на колени и молились. На следующий вечер их сменяли следующие три десятка, затем еще и еще, и так каждый день.
Никогда еще приход не знал столь стремительной и бесповоротной христианизации самой трудной и самой непокорной части паствы.
А по ночам икона Божьей Матери Пресвятой Девы Марии начинала плакать кровавыми слезами, и привыкший к паническому нежеланию преподобного Джошуа Хейварда видеть этот кошмар старый черный Томас до самого утра утирал ей кровавые слезы смоченным в слюне рукавом и тоже плакал.
Часть III
В июле 1847 года по делу поместья Лоуренсов был все-таки собран опекунский совет, а в начале октября из Европы приехал брат покойного сэра Джереми — Теренс Лоуренс.
К этому времени последний, третий урожай сахарного тростника был уже собран, назначенный опекунским советом бухгалтер подбил итоги и представил соответствующий отчет. И только уволенный Джонатаном бывший управляющий Говард Томсон решил не дожидаться решения опекунского совета и, как говорили, уехал в Луизиану.
Разумеется, ему было от чего сбежать. Как выяснил бухгалтер — маленький, лысый, упрямый, как баран, и цепкий, словно клещ, чешский эмигрант, только на подделке купчих на тростник Томсон клал в свой карман по триста-четыреста долларов с каждого урожая. А таковых каждый год было три — в апреле, в июле и в октябре.