Кукольник
Шрифт:
Артур раскатисто расхохотался. Он снова был наверху!
— Я завтра туда еду, — удовлетворенно ощерился он. — Если хочешь, вместе поедем. У меня там друзья, познакомлю. Сколько можно в этой дыре сидеть? Пора и в свет выходить… Вот что, давай завтра же! Ну как, идет?
Артур бросил на друга детства изучающий взгляд и понял, что теперь он может позволить себе почти все, даже милость.
— Хотя тебе это действительно, пожалуй, пока не надо. Вот будет ярмарка, может, тогда…
Джонатан неопределенно кивнул. Он был в полной растерянности.
Предложение
Все их сверстники, разумеется, с разрешения старших, уже по два-три раза посетили этот удивительный полузапретный для неокрепших юных душ город — почти Вавилон. Когда-то он сам долго и страстно мечтал о Новом Орлеане, просил отца, чтобы тот взял его с собой. Казалось невероятным, что это столь прочно забылось.
Джонатан подошел к окну, распахнул рамы настежь и глубоко вдохнул свежий ноябрьский воздух. Он уже знал, что поедет.
Следующим же вечером, предварительно переговорив с дядей Теренсом, Джонатан Лоуренс выехал вместе с Артуром Мидлтоном в столицу соседней Луизианы. На пароме через Миссисипи они переправились уже затемно, с тем расчетом, чтобы утром, более или менее выспавшимися, быть на месте. И, надо сказать, им повезло, дождей давно уже не выпадало, и дорога была мягка, укатана и ложилась под колеса, как перина. Держи дистанцию, так, чтобы не попадать под облако поднятой ушедшим вперед экипажем пыли, да знай себе спи.
Полночи Джонатан дремал, с ногами забравшись на сиденье не слишком просторного экипажа, обняв дорожную подушку и укрывшись теплым шерстяным одеялом, а перед самым рассветом стало по-настоящему холодно, и, сколько он ни заворачивался в одеяло, до самого Нового Орлеана не удавалось ни уснуть, ни изгнать лезущие в голову отчаянные мысли.
Он успел раз двадцать прийти к выводу, что ему совершенно нечего делать в этом чужом, наполовину говорящем на французском языке городе, что все на него будут смотреть, как на полную деревенщину, и что поддался он этому искушению лишь благодаря непомерной, бесстыжей настойчивости Артура и своей тонкой, а потому и чрезмерно отзывчивой душевной организации.
Пожалуй, только чувство долга и необходимость держать слово помешали Джонатану нагнать уехавшего вперед Артура, прямо заявить о своем новом решении и повернуть назад. А потом окончательно поднялось неяркое осеннее солнце, цоканье копыт стало звонким и отчетливым, Джонатан высунул нос из-под одеяла, отбросил его, потянулся и замер.
Прямо перед ним, словно сказочный дремучий лес, выросший из брошенного на землю гребешка, во все стороны простирался Новый Орлеан.
Он был прекрасен. Огромные трех-четырехэтажные дома чудной, только в книгах виденной архитектуры, мощенные камнем улицы, фонари, вывески и женщины. Боже! Сколько же здесь было белых женщин!
Женщины протирали огромные стекла табачных лавок, женщины вели за руку детей, женщины шли под ажурными зонтиками — справа и слева, сплошными нескончаемыми потоками, яркие и невероятно яркие, празднично и невероятно празднично одетые, рыжие и веснушчатые, белокурые и голубоглазые,
Сердце Джонатана горячим комком застряло где-то в горле, а дыхание перехватило. У него и в мыслях не было, что где-то может существовать такой прекрасный мир.
— Эй, Джонатан! — крикнули справа, он оглянулся и увидел Артура. Тот уже вылез из экипажа и поворачивался из стороны в сторону, позволяя черному возчику щеточкой обмести пыль с роскошного костюма.
— Сворачивай, — взволнованно распорядился Джонатан и, не дожидаясь, когда экипаж остановится, спрыгнул на мостовую.
Стук подкованных каблуков о камень был очень, как-то чувственно и даже сладострастно, приятен.
— Ну что, дружище, готов показать всем этим красоткам, кто такой сэр Джонатан Лоуренс? — широко улыбнулся Артур.
— Прямо сейчас? — на секунду оторопел от неожиданности Джонатан и тут же понял, что это всего лишь обычная шутка.
Они переглянулись и оба в голос расхохотались.
На вкус Новый Орлеан оказался еще прекраснее, чем на глаз. Они наняли открытый экипаж, и никто и не думал смеяться ни над успевшим выйти из моды парижским костюмом Джонатана, ни над его речью, ни тем более над деньгами, которые он здесь тратил.
Джонатан обошел два десятка мануфактурных лавок, не выдержал, купил-таки подарки дяде Теренсу и — после некоторых колебаний — Цинтии. Надолго, часа на три, пока Артур заезжал к своим знакомым, застрял в огромном книжном магазине. Совершенно ошалевший от невероятно дешево приобретенных сокровищ, послушно последовал вместе с другом в самый настоящий французский ресторан. И здесь окончательно растерялся.
На стенах ресторана — справа, слева, повсюду — висели картины. Белые полногрудые и пышнобедрые, почти не одетые женщины смотрели на него со стен ласковыми, хмельными от вожделения глазами.
— Бог мой! — выдохнул Джонатан. — Как так можно?! А куда преподобный здешний смотрит?
— Хо-хо! — откинулся на стуле Артур. — Мы с тобой еще в картинную галерею не ходили… а там такое!
— Какое?
Артур наклонился к самому уху Джонатана и прошептал:
— Можно купить особую картинку…
— Что значит особую? — не понял Джонатан.
Артур криво улыбнулся и углом рта глухо произнес:
— Они там без одежды. Совсем.
Артур наслаждался своей вновь обретенной властью с утонченностью настоящего гурмана. Он дал Джонатану почувствовать, что значит, когда вокруг тебя увиваются взрослые белые люди — белые лакеи, белые официанты, белые швейцары, белые извозчики, белые продавцы газет… Он провел его по всем «кругам рая», мудро и снисходительно позволив два часа сорок пять минут наслаждаться покупкой книг, угостил настоящей едой во французском ресторане, сводил к местным художникам, а затем специально перевез через реку, чтобы показать собачьи бои. Сначала целой своры специально натасканных собак с быком, затем тех, что уцелели, — с медведем и, наконец, между теми, что все-таки сумели остаться в живых после медведя, и комически мечущейся в тщетной попытке спастись от этих возбужденных запахом крови бестий черной задницей.