Кукольник
Шрифт:
— Джонатан! Срочно! В поместье!
— А в чем дело? — удивился Джонатан.
— Человеческое жертвоприношение! Черные! В роще!
Джонатан мгновенно посерьезнел. Он знал, что черные иногда приносят жертвы Мбоа, и каждая из этих жертв означала, что его авторитет среди рабов еще более возрос. Но проявлять подобную осведомленность было бы неосмотрительно.
— Откуда известно?
— Томас рассказал!
— А вы в полицию сообщили?
Преподобный на секунду смешался, но тут же спохватился:
— Да, послал я за ними,
Джонатан ушел в себя и через несколько секунд отрицательно покачал головой.
— Я не поеду.
— Ты что, Джонатан? — встревоженно толкнул его в бок Артур. — Это же твое поместье! Там же без тебя черт знает что творится!
— Сказал, не поеду! — как отрезал юный Лоуренс. — Вон дядюшка, если хочет, пусть едет; он пока еще опекун.
— Я т-тоже н-не поеду, — заикаясь от волнения, решительно отказался дядя Теренс. — И речи быть не может. Х-хватит с меня к-крови, в-вот как! — он резанул себя ладонью по горлу. — Насмотрелся! Пусть полиция разбирается; я для этого налоги плачу!
Преподобный Джошуа панически заметался, принялся уговаривать, перетянул на свою сторону Мидлтонов и вскоре понял, что задуманное шерифом уже провалено. На часах половина первого, а ни один из Лоуренсов так и не согласился приехать в родовое гнездо.
— Вам это даром не пройдет! — зло прошипел он и ткнул пальцем в Теренса. — Он-то безбожник, нахватался в Европе гнилых идеек, но ты! Ты, Джонатан! Не ожидал…
— Все, преподобный, все, — взял его под локоть Теренс Лоуренс. — Хватит брызгать слюной…
Шериф ждал долго. Очень долго. Наверное, до половины второго ночи. И все это время он, как и все сидящие в засаде у рощи констебли, смотрел, как в сотне футов от него одурманенного какой-то дрянью трехлетнего, не старше, ребенка кладут на расколотое пополам бревно, — а Джонатан все не появлялся, — как из него медленно, точь-в-точь как это любит делать Мбоа, выпускают кровь, разрезают промежность, вытаскивают тонкие розовые кишочки, — шериф уже едва удерживал своих людей, а Джонатана все не было и не было, — как с утробным воем мужчины развешивают эти кишочки на ветках, надеясь, что великий и ужасный Мбоа хоть на какое-то время насытится и оставит их в покое…
И только тогда появился преподобный. Он пришел совсем не с той стороны, с какой ему сказали, тут же нарвался на патрульного, и его, в горячке едва не пристрелив, подвели к шерифу.
— Ну? — хмуро произнес шериф.
— Он не придет, — опустил голову преподобный.
Шериф Айкен сморщился, как от невыносимой боли, потер грудь в районе сердца и кивнул стоящему рядом сержанту:
— Всем уходить.
— Вы что, шериф, не в себе? — горячим, гневным шепотом начал сержант. — Втянули ребят в эту гнусность, а теперь еще и прогоняете?!
— Я сказал, всем уходить! — зловеще произнес шериф. — И чтобы тихо мне…
Он повернулся к преподобному:
— Завтра
— Но…
— Все, преподобный! — как отрезал шериф. — Быстро отсюда! И запомните, вас здесь не было! Здесь вообще никого из нас не было!
С самого начала сидевший на дереве неподалеку и наблюдавший за жертвоприношением великому Мбоа Платон тоже видел и слышал все: и как неумело провели обряд негры, и сколь шумно сопели в засаде полицейские. Он дождался, когда преподобный и констебли уйдут, проводил беспрерывно потирающего сердце шерифа почти до привязанной в отдалении лошади, а потом прыгнул ему на шею и одним точным ударом пробил артерию. Терпеливо спустил кровь из большого, подрагивающего тела, а затем вернулся к костру, бережно поднял труп ребенка и отнес его поближе к телу шерифа. Теперь оставалось приготовить «рассол», принести инструменты и дождаться масса Джонатана. В том, что он обязательно придет, Платон не сомневался.
Джонатан знал, что не утерпит, но знал и то, что так просто взять и уйти нельзя. А потому он дождался, когда все успокоятся и разбредутся по своим комнатам, тихонько выбрался из дома и, оседлав пасущуюся неподалеку простую рабочую лошадь, пришпорил ее пятками и через полчаса был в своем доме.
— Платон! — позвал он и, не услышав ответа, сразу же развернулся, снова оседлал привычную ко всему лошадку и вскоре был в роще.
Внешне все здесь выглядело так же, как и всегда, если бы не разлитый в воздухе запах тревоги. Джонатан осторожно спустился с лошади, шагнул в сторону поляны и тут же услышал знакомый тихий посвист Платона.
— Я здесь, масса Джонатан, — тихо позвал его раб и выглянул из кустов. — Идемте сюда, все готово.
Оглядевшись по сторонам, Джонатан подошел и обомлел. Перед ним, голые, как в день рождения, лежали две самые непохожие заготовки на свете: маленький черный мальчик и огромный, пузатый белый мужчина.
— Молодец, замечательный материал, — похвалил Джонатан и наклонился ниже. — А это кто?
Платон скромно улыбался. Джонатан нагнулся еще ниже, и его бросило в пот.
— Шериф?!!
К мысли, что теперь ему больше ничего не грозит, Джонатан привыкал долго. И, только тщательно расспросив Платона о том, как все было, он повеселел. Лучшего расклада, чтобы примерно наказать своего главного врага, честно показав людям всю его внутреннюю суть, невозможно было и придумать.
— Я вижу, ты их уже выпотрошил.
— Конечно, масса Джонатан, — кивнул Платон. — Все почти сделано, я даже рассол уже закачал, скоро застывать начнет. Теперь все только от вас зависит.