Кукольник
Шрифт:
— Тр-р-ряхнуть! Тр-р-рахнуть!
— Ну так пойди и ударь его палкой! Видишь, дама в истерике…
Портье продолжал улыбаться.
— Нет, баас. Не пойду. И я не пойду, и вон тот извозчик тоже не пойдет. Никто не возьмется. Слабо ударишь — не поможет. Сильно ударишь — убьешь нашего брата или искалечишь. Придется ехать в полицию, объясняться, протокол составлять. Зачем? А чтобы в меру, чтобы очень больно, но без последствий… Трудно. О, Матембеле! — ему давно пора было сменить ученика…
— Болевой шок, значит… — пробормотал Лючано.
Он не собирался вмешиваться.
Эта женщина так кричит… ее крик раздражает…
Боль копилась в голове, пульсируя.
Он направился к двери. Пинком отшвырнул в сторону чей-то рюкзак, не дававший пройти. Ослепительное сияние рухнуло с неба, едва он оказался снаружи. Лючано поспешил надеть очки. К нему сунулся босоногий уличный разносчик с лотком. Директор «Вертепа» так взглянул на его товар, что торговец мигом отстал.
Видно, лицо сердитого бваны испугало босяка.
Деревянным шагом, боясь расплескать драгоценную боль в голове, Тарталья пересек улицу. Поднялся по ступеням веранды, заскрипевшим под ногами. Оперся рукой о резную балясину. Зачем-то кивнул Г’Ханге: пигмей с интересом следил за ним из кафе. Сейчас, стоя на веранде, Лючано ясно видел через дверной проем пациента «лечебной хижины»: парень лет двадцати сидел в плетеном кресле-качалке. Модник: загар «пятна леопарда», молодежная прическа-«дикобраз» — лакированные «иглы» черно-белых волос торчат во все стороны. Безрукавка-сеточка на голое тело, серебристые шорты a-la супергерой Клайв Бодром из популярного сериала «Галактика в опасности»; сандалии из кожи ходрадской игуаны…
Все эти нелепые подробности давали возможность сосредоточиться на них.
Прическа. Безрукавка. Сандалии.
Кресло-качалка.
Что угодно.
Лишь бы не смотреть на оплывшее лицо дебила. Лишь бы не видеть бессмысленно вытаращенные пуговицы глаз. Лишь бы не замечать, как парень в кресле конвульсивно дергается в такт ритмичным движениям танцора.
— Синьор! Синьор! Умоляю!..
Синьор? Давненько он не слышал этого обращения. Окаменев у входа в гостиницу, женщина смотрела на него, тихонько подвывая смешным, сорванным голосом. На ее некрасивом, багровом от крика лице виднелись грязные дорожки — от слез потекла косметика.
Лючано не ответил. Нельзя расходовать боль на лишние действия. «Накапливай и делись!» — учил Гишер, большой мастер копить и делиться. Спасибо, старик, я помню. Вас было двое в моей жизни: ты, Гишер Добряк, и маэстро Карл. Нет, трое: еще тетушка Фелиция.
Просто тетушка была так давно…
Он шагнул ближе к танцующему вудуну. Копи и делись. Я накопил, дружок. Хочешь, поделюсь? Тарталья ненавидел опыт, полученный им в заключении, в допросных камерах тюрьмы Мей-Гиле, но иногда, кроме этого опыта, не помогало ничего.
Работать с танцующим вудуном ему не доводилось. С зафиксированным
Понадобилось около минуты, чтобы подстроиться хотя бы самую малость. Поймать нужное па, вписаться, ощутить пульс… Есть! Руки Тартальи взлетели и замелькали, словно управляя марионеткой с шестью, семью десятками, с сотней и тысячей нитей. Собрать в щепоть кожу вудуна над ключичной ямкой. Не ослабляя хватки, напротив, усиливая ее — обжигающий росчерк ладонью свободной руки по груди танцора. Здесь и здесь. Хватит. Со стороны это, наверное, похоже на ласки двух влюбленных мужчин. Плевать, пусть думают, что хотят. И финал — легкий, острый тычок пальцами под ребра.
Аккорд собрал воедино пять нот и завершил композицию.
Голова перестала болеть.
Зато «наш брат» истошно заорал, споткнувшись посреди изящного пируэта. Танцор распахнул веки, словно заколоченные окна в заброшенном доме, где водятся призраки. В глазах вудуна плескалось адское страдание. Прежде чем «наш брат» заехал добровольцу-спасителю кулаком по физиономии, Тарталья успел заметить, как резко выдохнул, обмякнув в кресле, пациент, как на лицо парня начало возвращаться осмысленное выражение…
До конца увернуться от удара не удалось. Кулак прошелся вскользь по скуле. Лязгнули зубы. Неприятно, но таковы издержки. Как известно, ни одно доброе дело не остается безнаказанным. А вызывать у вудуна краткосрочный паралич мышц Тарталье не хотелось. Мало ли как на это посмотрят бокор Матембеле и местные законы…
Второго удара не последовало.
«Наш брат» упал на колени и разрыдался.
Лючано развернулся и — не ожидая благодарностей, не желая давать объяснений — направился обратно к гостинице.
— …Мои извинения, баас Борготта! Мои глубочайшие извинения! Нашлась! Нашлась запись! Правильная! Ваши номера, ваша бронь! С удобствами, с завтраками… с подарками от заведения!.. Вот ключи, прошу вас! Ужасное недоразумение…
— Недор-р-р-азумение!
— Я рад, — криво усмехнулся Тарталья, потирая ноющую скулу. — Надеюсь, больше проблем не возникнет?
— Ни в коем случае! Заверяю вас…
— Вер-р-рьте! Не повтор-р-рится!
Когда Лючано, следуя за мальчишкой-коридорным, соткавшимся из воздуха и вцепившимся в чемодан бааса мертвой хваткой, подходил к лестнице, его догнал портье.
— Прошу прощения, баас Борготта! Это… то, что я видел!.. Это и было ваше искусство?
Человек-без-Сердца смерил взглядом портье, съежившегося, словно под ледяной струей. Немного подумал, подбирая слова.
— Нет, любезный. То, что вы сейчас видели, не имеет никакого отношения к нашему искусству. Запомните: никакого отношения! Ни малейшего!
— Бор-ргот-та! — тихо буркнул какаду. — Кр-рут!
Портье промолчал.
Из отеля труппа, отдохнувшая и посвежевшая, выбралась лишь вечером.