Кукольник
Шрифт:
— И не только «Этна», но и все остальное на этом летает, — подвел итог Давид. — Я имею в виду: у помпилианцев. Летает, ездит, дает свет и так далее. Поэтому на «Этне» в ходовом отсеке сидим мы, инопланетники, а не потомственные рабы из инкубатора. Инкубаторские — с рождения «роботы», из них много не выжмешь.
Лючано мало что понял, кроме главного.
— Сколько?! За какое время человек превращается в «робота»?!
— Хорошая задача.
— Сложная.
Выражения лиц близнецов изменились едва заметно, но Лючано чувствовал: они счастливы. Пожалуй, бедная сиротка, замученная мачехой и тяжелой работой, была
— Вы можете это вычислить?
— Для конкретного человека? — уточнил Давид.
— Да. Для меня.
Джессика переглянулась с братом.
— Мы попробуем, — осторожно сообщила она. — Говорю ж, мы еще маленькие.
— Нам потребуются дополнительные данные, чтобы провести расчет. Мы слишком мало о тебе знаем.
— И расчет не будет точным.
— Мы и для себя с большой погрешностью рассчитали…
— Плевать на погрешность! Сколько у вас вышло?
— При сохранении прежней интенсивности эксплуатации — одиннадцать месяцев. Плюс-минус три недели.
От бесстрастности, с какой Давид сообщил срок, оставшийся близнецам до окончательного превращения в «роботов», Лючано передернуло.
Знать бы еще, отследит ли суд на Китте через три года «либертатную деградацию» осужденного Борготты! И если отследит, то сочтет ли ее веским основанием для обвинения и последующего наказания Тумидуса…
«Не думаю, малыш, — сказал маэстро Карл, — что тебя в тот момент будут интересовать такие пустяки. Тебя вообще мало что будет интересовать, уж поверь моему слову…»
— Хорошо. Что вам нужно обо мне знать?
— В идеале все, — пожали плечами близнецы.
Завтрак состоял, как обычно, из кружки воды, тюбика с «миксом» и брикета белково-витаминного концентрата. На вкус и по консистенции — точь-в-точь сырая глина, перемешанная с соплями, но, говорят, очень полезно и питательно.
А в качестве десерта рабам были предложены беготня и суматоха.
— Всем занять места согласно расписанию стыковочного маневра!
Все заняли, пристегнулись и взялись за «весла».
— Второй ярус, правый ряд — отдыхать!
В числе прочих счастливчиков Лючано покинул ходовой отсек, забрался в спальный кокон и принялся честно копить силы. Минут через десять корабль качнуло. «Стыковка, — догадался Тарталья. — Кто-то пожаловал к хозяину Тумидусу…»
— Резервная смена поступает в распоряжение гостей «Этны»!
Акустика прибавила громкости:
— Первая палуба, грузовой шлюз! Срочно!
Спеша по коридору, Лючано с удивлением отметил, что испытывает интерес к происходящему. И обрадовался. Обрадовался своей собственной, а не наведенной, «клейменой» радостью. Значит, превращение в «робота» идет не так быстро, как он боялся. Дети определили себе срок в одиннадцать месяцев. Посмотрим, что даст расчет для него. Он все-таки взрослый, битый жизнью человек, он пытается сопротивляться, ему помогают…
Да, ему помогали. Ворочая «весло», прорываясь сквозь стыдное счастье подневольного труда, застилавшее сознание хмельным туманом, он вспоминал. Урывками, клочками — как мог, как получалось. Спасибо татуировке Папы Лусэро. Самое светлое, дорогое или хотя бы просто яркое, что происходило с ним за сорок семь лет, — украдкой, минуту за минутой.
Так нищий бережет свои лохмотья, потому что больше
Добродушно ворчала тетушка Фелиция — мол, много сладкого есть вредно! — но потом, сдаваясь, выкладывала на тарелку еще один щедрый ломоть земляничного пирога. Лицо марионетки оживало под резцом и кистью, и малышу Лючано хотелось прыгать от восторга: получилось, получилось! Маэстро Карл делился с юным невропастом премудростями и тонкостями искусства, они вели долгие беседы с Добряком Гишером под двумя кемчугскими лунами; и счастье плескалось в глазах графа Мальцова, когда батарея плазматоров с ювелирной точностью всаживала залп за залпом в искрящегося «оборотня»…
Они были здесь, с ним, в его мыслях, в его памяти.
Их помощь, воспоминания о них не давали Тарталье сдаться, опустить руки, соскользнуть в серую бездну апатии, перемежаемую вспышками рабского фальш-счастья. Он еще не стар, у него полжизни впереди. Срок, отмеренный судьбой, он проживет человеком. Свободным человеком. Он помнит, как это: радоваться жизни без ядовитых инъекций клейма.
«Я выдержу. Я не забуду».
— …Четверками — в шлюз.
Лючано уже знал: раб выполняет распоряжения любого помпилианца, если они не противоречат приказу хозяина. И, как говорят в скверных боевиках, сопротивление бесполезно.
«Интересно, — размышлял он на бегу, — возможен ли суицид среди невольничьего контингента?»
«И не думай!» — хором предупредили Гишер с маэстро Карлом.
— Приступить к погрузке!
Странные гости посетили галеру. Выправкой эти помпилианцы не блистали, форму носили полувоенную, без знаков различия, зато все поголовно были вооружены. Не табельным оружием, а, что называется, с неба по звездочке: армейские лучевики, полис-разрядники, тяжелые парализаторы. Ходили гости так, словно походку им делали по общему лекалу: с нарочитой расхлябанностью крупного хищника. Одни щеголяли хитро подстриженными бородками, другие — бакенбардами, похожими на щетки, третьи — бриты наголо…
Экс-легат и корабельные офицеры «Этны» выглядели совсем иначе.
Гражданские «косят» под военных? Вряд ли. Несмотря на воцарившийся хаос, пришельцы, заполонившие коридоры галеры, производили впечатление профессионалов.
Наемники?
Корсары-маландрины?
«Стерва Юлия в медотсеке что-то обронила насчет „рейда“…» — вздохнул Лючано, надрываясь под тяжестью груза. Неподъемные ящики без маркировки приходилось тащить вручную, вчетвером каждый. В ангаре рабы складывали ношу на тихоходные, но мощные платформы-антигравы — те по мере заполнения выстраивались в цепочку и скрывались в разверстых чревах десантных ботов.
Жаб принудительно набивали икрой.
Внутренняя сеть оповещения каждую минуту разражалась лающими командами:
— Старшему штурману! Проверить и подтвердить расчет курса!
— Сервус-контролеру I класса Марку Славию! Срочно прибыть в капитанскую рубку!
— Готовность бортовых систем вооружения!
— Есть!
— Либер-центуриону Тарквинию Муллу! Доложить о сроках окончания погрузки!
Поток ящиков иссяк, и резервную смену отправили на построение.
— Все, кто пробыл в рабстве меньше года, — два шага вперед, — скомандовал «трехглазый» сервус-контролер, имени которого Лючано не знал до сих пор. К чему рабу знать имена всех, кто им командует? Дело раба — молча выполнять приказы.