Кукольник
Шрифт:
— Вы имеете в виду пенетраторов?
— Да! Что, оборотни тоже не имеют права на имя?
— А почему вас, полковник, беспокоят пенетраторы? Для кораблей они не опасны, следовательно, патруль с ними не сталкивается. Существует, правда, теория, что «оборотень», как вы изволили выразиться, есть высшая форма псевдоэволюции флуктуации. И путем захвата человеческих тел он изучает нас с вами. Мы, дескать, изучаем окружающий макрокосм, а пенетратор, в свою очередь, старается постичь микрокосм в лице прогрессивного человечества… Нет, я не сторонник
— Профессор, вы гений! — невпопад зааплодировала Эмма, желая оборвать готовящийся спич. — А теперь я хотела бы попросить Венечку прочесть нам поэму «Сестры». Венечка, золотой наш, мы все вас умоляем!
— Просим! — согласился полковник, подкручивая кончики усов. Он высоко поднял пустой бокал, выждал паузу и вдребезги разбил посуду об пол. — А я вдобавок прошу лично от себя! Как глубоко антинаучное, примитивное умопостроение, я…
Бас полковника возвысился до визга, режущего уши.
Казалось, офицер загорелся, вспыхнул от случайной искры, как если бы целиком состоял из пороха. Горел именно офицер — не мундир, украшенный орденскими планками, или сапоги, надраенные до умопомрачительного блеска, а существо, выходящее наружу из темницы плоти. Сотни, тысячи, мириады крошечных звездочек клубились в кают-компании, не причиняя никому вреда. Взвыла система воздухообеспечения, хотя дышалось по-прежнему легко. В нос ударил резкий запах озона, будто перед грозой.
Хор, состоящий из множества голосов, запел в мозгу Лючано.
Позже, когда сумасшедший день рождения ушел в прошлое, Тарталье ни за что не удавалось вспомнить ни слова, ни мелодию. Лишь ощущение события, слишком великого, чтобы остаться в памяти целиком. Чистая правда — мало кто видел, как флуктуация континуума класса 6P-27+ принимает естественный облик. А из тех, кто видел, единицы остались в живых.
Рой звезд пронизал «Горлицу» насквозь и вышел наружу. В космос.
— Тянет, — почти сразу сказал Венечка Золотой, с недоумением озираясь по сторонам. — Арк-к-ка… д-дий Вик-к-кт-т-то… тянет м-меня… из м-меня…
Поэт встал, повернулся к стене и стал биться о нее всем телом. Складывалось впечатление, что Венечка тоже хочет выйти из яхты на манер лжеполковника. Закричала, разрывая контакт с куклой, Эмма Лаури. Лицо невропастки превратилось в восковую маску; одни глаза — огромные, страдальческие — жили на нем.
Если проводить аналогию, беря пример с профессора, Эмма чудом успела выскочить из клетки, куда забрел, желая подзакусить Венечкой, голодный леопард.
— Тянет!.. тянет!.. тя… н-нет!..
На дисплеях внешнего обзора вокруг яхты крутился светящийся вихрь. Крутился и мучил бедного поэта. Что хотел пенетратор от Венечки, что он тянул из сердца, рассудка, души Золотого — не знал никто. И что делать, куда бежать и как спасать — этого тоже не знали.
До тех пор, пока граф Мальцов не толкнул свое кресло вперед.
Смяв валявшийся на полу мундир
Пальцы ушли в голоформу, нащупывая ресурсные каналы.
— Ну, тварь… — бормотал его сиятельство. Изо рта Аркадия Викторовича на гладко выбритый подбородок тянулась ниточка слюны. — Ужо тебе, зар-разе…
«Порты плазматоров открыты», — бесстрастно сообщил дисплей.
— Венька, держись… я сейчас…
Он был большой оригинал, граф Мальцов с Сеченя. Выйдя по ранению в отставку, он правдами и неправдами, где соблюдая закон, где обходя его на вираже, выкупил у патрульной службы списанный в утиль катер «Охотник». Все подозревали, что в утиль катер списали за крупную взятку, данную графом кому надо, но помалкивали. На переоборудование ушло целое состояние. Хищник-катер изменил очертания, наполнился роскошью обстановки, из тигра делаясь домашней кошечкой…
В регистрационном перечне «Охотник» теперь назывался «Горлицей».
Частной яхтой.
Но у «Горлицы» сбереглось кое-что из когтей и клыков списанного бойца.
Вихрь пенетратора отпрянул, чуя опасность, но вскоре приблизился опять. Щеки Венечки побагровели, а черты лица, напротив, приобрели неприятную заостренность, как у покойника.
Поэт оставил стену в покое, сел на ковер и затянул гнусавым, болезненным тоном:
Поднимите мне веки — не вижу, ослеп, Безутешен навеки — не вижу, ослеп, Жизнь была, человеки, изюминкой в хлебе…Он не заикался.
Внутри Венечки копался кто-то, стократ более сильный, чем Эмма Лаури. И этот «кто-то» освобождал поэта от дефекта речи, вместе с ним отбирая главное.
Знать бы: что?!
А граф Мальцов все никак не мог справиться с блоком огневого обеспечения. Коррекция, которой хватало Аркадию Викторовичу, чтобы встать и лихо выпить заздравную чарку, не обеспечивала чувствительности и скорости реакции, необходимой для боевого контакта.
Так невропаст не способен вести куклу, пока не получит от нее троекратного согласия.
— Карл! Карл, душа моя!.. работай… — хрипел Аркадий Викторович, воюя не с пенетратором, а с собственным телом, предательски отказывающим больному бомбардир-майору. — Карл, гадюка!.. работай, милый, давай…
Маэстро Карл работал.
Но в одиночку не справлялся.
Взгляд маэстро, обращенный к Эмме Лаури, можно было истолковать единственным образом. Эмма фигурировала в контракте между «Filando» и Мальцовым, где стояли подписи обоих кукол. У нее имелся доступ к графу. На всякий случай, ибо Карл Эмерих был предусмотрителен.