Кукушонок
Шрифт:
— А как тайком раздобыть адрес? — спросил Штеффен, и я напомнила ему про Интернет.
Он неожиданно рывком поднялся и заявил, что все это были только теоретические рассуждения. А в принципе он совершенно уверен, что ребенок — его плоть и кровь. И никого и ничто на свете он не любит так, как своего маленького Виктора.
Я ехала на велосипеде домой, и меня мучили угрызения совести. Я точно знаю, почему младенца назвали так, а не иначе: потому что его мать писала реферат о Викторе Гюго. А второе имя явно подсказал Штеффен, дедушка которого Август Тухер сделал когда-то карьеру
Из гаража доносился оглушительный треск, который я сразу же истолковала правильно. Мануэль не только оголил череп отца, но причесывает теперь и свой новый мопед. Я не стала заглядывать к нему, чтобы поздороваться, а села с книгой на балконе. Вообще-то я ждала звонка от Патрика, который обещал подтвердить, что благополучно добрался до отеля. Неужели я становлюсь похожа на тех жен-липучек, которые постоянно требуют от мужа отчета, где он и что делает?
Но когда телефон зазвонил, это оказался не Патрик, а мой новый поклонник Бьерн.
— Иногда приходится подталкивать случайность в нужное русло, — сказал он. — Поскольку в четверг тебе придется вести кружок, не смогу ли я заманить тебя в выходные на лесную прогулку гигантской порцией мороженого?
Наверняка Ансельм сообщил ему, что я в разводе и снова на выданье.
— К сожалению, мы с моим другом уже распланировали выходные, — сказала я немного высокомерно и была горда своей ложью, но все равно мне было чуточку жаль. Однако Бьерн не должен воображать, что мне приходится ездить на Рыночную площадь, чтобы подцепить себе там мужчину.
В остальном Патрик вряд ли стал бы возражать против моих встреч с коллегой. Но почему он мне не звонит? Где он там, в Потсдаме, слоняется вечером? Постепенно до меня стало доходить, что я безосновательно недоверчива. И виноват в этом Гернот, сказала я себе. Я должна постараться не тащить за собой старые долги в новые отношения и не переносить на нового партнера грехи предшественника.
Когда я уже перестала ждать, Патрик все-таки позвонил: оказалось, он попал в пробку и только теперь, смертельно усталый, добрался до отеля. Первым делом он должен завтра купить себе шапку, потому что там холоднее, чем здесь, и у него мерзнет голова.
— Бедный мой лысый любимый, — сказала я, — спокойной тебе ночи после стольких мытарств! И я буду держать за тебя большой палец, чтобы с устройством на работу все удалось!
— Хотя твое сочувствие и не греет мне голову, зато греет сердце. А вот в то, что ты станешь зажимать большой палец, я что-то не верю, — сказал Патрик и был, в общем, прав.
Как я ни зарекалась впредь этого не делать, а все же перед отъездом Патрика погладила ему рубашку для собеседования. Интересно, а как бы он повел себя, если бы меня перевели в другой город?
У Патрика была еще одна просьба. Он, мол, не подумал о том, чтобы выставить на улицу коричневый мусорный
Была половина десятого, Мануэль давно уже не ложится в такую рань, я даже полагала, что он еще не вернулся домой. С мусорным контейнером я управлюсь и без мужской помощи, в конце концов, ведь у контейнера есть два колесика.
С тех пор, как мы с Патриком стали парой, мы больше не запираем наши квартиры, а запираем лишь входную дверь дома. Когда я спустилась вниз, в прихожей горел свет, и до меня донеслись звуки разгоряченного спора. Мануэль и Юлиан сидели за кухонным столом, перед ними стояли бутылка вина и бокалы, а также пепельница, и они, дебатируя, уже вошли в раж. Я не стала заострять внимание на никотине и алкоголе, передала просьбу Патрика и поинтересовалась, из-за чего сыр-бор.
— Как всегда, из-за глобализации, — сказал Юлиан, — вернее, из-за ее разрушительных социальных последствий. Мы не можем прийти к единому мнению, надо ли во время демонстраций все ломать и крушить, и только насилие против личности мы оба отвергаем.
— Что-что? Вы опять собираетесь взорвать школу?
Оба безмолвно замерли, уставившись на меня, а потом Юлиан с негодованием выпалил:
— Если вы думаете, что это мы в тот раз подстроили шантаж с бомбой, то вы меня обижаете, госпожа Рейнольд! Все как раз наоборот! Мы с Мануэлем размышляем о том, как должна выглядеть самая результативная мирная политика.
Мануэль тоже нахмурился.
— Аня, про бомбу — это не смешно. У нас серьезный конфликт. Например, индийский рынок совершенно подорван импортом дешевого сухого молока из стран Евросоюза. Но Индия — страна, традиционно чуждая насилию, так вот, следует ли, несмотря на это, призывать тамошнее крестьянство к сопротивлению?
Я взяла с кухонной полки стакан из-под горчицы, так хорошо подходящий для питья, налила в него красного вина и пристально посмотрела на своих разгорячившихся учеников. Пушок у обоих над верхней губой уже превратился в трогательные усики, старушечий голос Юлиана мутировал в тенор. Не сагитировать ли мне его в наш хор?
— Ты не относишься к нам всерьез, Аня, — посетовал Мануэль. — Известно ли тебе вообще, что экономическая помощь Африке служит только тому, чтобы оживить бизнес, выгодный США? Ведь прекрасно знают тамошнее бедственное положение и никаких мер не принимают. Бабушка Юлиана — одна из немногих, кто на это отваживается!
Пристыженная юными идеалистами, я опустила голову; они совершенно правы, я, к сожалению, больше интересуюсь тем, получит ли Патрик место в Потсдаме, чем изменением климата.
— А что говорит об этих проблемах твой отец? — спросила я Мануэля.
Он пожал плечами.
— Патрик в принципе на нашей стороне; это я уговорил его разделять мусор и экономить энергию. Но мой отец слишком мягкотелый, чтобы по-настоящему стукнуть кулаком по столу!
Бутылка красного вина опустела, теперь и мне впору было крепко стукнуть кулаком по столу.