КУНЦЕЛЬманн & КунцельМАНН
Шрифт:
— Вы хотите сказать, что он мог дожить и до ста?
— Так я думал. У него было образцовое здоровье.
— Я понимаю, что сейчас не время для подобных вопросов, — сказал Иоаким. — Мне самому неприятно об этом говорить, но… самоубийство вы исключаете?
Вестергрен погасил окурок о подошву и лихим щелчком отбросил его в сторону, что было совершенно неожиданно для уважаемого сельского врача.
— Что я могу вам ответить? Виктор был одним из самых организованных людей из всех, кого я знал. И если бы он решил покончить с собой, он сделал бы это так, что никто
— То есть такая возможность не исключена?
— Думать можно о чём угодно.
Они помолчали. В уголке глаза у доктора блеснула слеза. Иоаким так и не понял, слеза ли это скорби или просто в глаз попал дым.
— Очень странно было делать вскрытие. Я повидал немало мертвецов в своей жизни. Думал, привык ко всему. Но с Виктором было всё не так… Он — улыбался. Первый раз в жизни я видел, чтобы покойник по-настоящему улыбался. Можно сказать, что он улыбался всем телом — губы, выражение лица, руки… не знаю, Как объяснить.
— Может быть, какой-то наркотик… или лекарство? — предположил Иоаким. Он сообразил, что последняя обезболивающая таблетка уже улетучивается из кровотока. Старый врач и друг отца вполне мог бы ему в этом помочь.
— Я думал и об этом, — сказал Вестергрен. — Но нет, уверен, что нет… Он улыбался своей картине… Это был настоящий шедевр.
— Я ещё не был в ателье, но думаю, вы имеете в виду это загадочное панно Дюрера. Завтра поеду и посмотрю. Дело в том, что у меня сломана какая-то маленькая косточка в голеностопе. Как только я достану рецепт на…
Он не успел закончить, потому что в эту секунду материализовался Семборн с горящим взглядом и тарелкой с тортом в руке. У Иоакима не было никакого желания беседовать с адвокатом о чём бы то ни было, но все пути к отступлению были отрезаны.
— Только пару слов с глазу на глаз, — Семборн взял его за руку и потащил за собой. — Я прошу меня извинить…
Иоаким похромал за ним к набережной. Там-то они могли говорить без помех.
— Извини, что я помешал вашей беседе, но у меня из головы не выходит наша последняя встреча. — Голос адвоката был полон раскаяния. — Должен сразу сказать: ты прав, Иоаким. Я должен считать все мои картины подлинниками, пока не будет доказано обратное.
— Рад слышать. Окессон только что предложил помощь в продаже картин, так что вряд ли тут можно говорить о каких-то подозрениях. И если вы присмотритесь к публике в зале, вы увидите, что здесь полно профессионалов, которые годами слепо доверяли Виктору. Могу поклясться, что с вашим Кройером всё в порядке, и ещё раз поздравляю вас с самой удачной в жизни сделкой. Мой совет — забудьте ваши сомнения.
— Я приношу извинения, Иоаким. Мы все немного не в себе в эти дни. Бог ты мой, я же знал твоего отца полжизни… Приходи ко мне в контору, как только появится время. Надо разработать стратегию относительно налога на наследство…
Вернувшись на веранду, Иоаким увидел сестру, махавшую ему рукой, — Жанетт хотела, чтобы он присоединился к беседе с ушедшим на пенсию интендантом Стокгольмского музея. Иоаким
Интендант представился: Хольмстрём из Национального музея… Иоаким вдруг почувствовал приступ настоящего горя, никак не связанного с желанием выпить или принять очередную болеутоляющую таблетку с кодеином. Ему хотелось говорить о Викторе как о живом отце, а не о безжизненном теле в катафалке по дороге в печь крематория в компании Рутгера Берга и его похоронных сотрудников.
— Вы с сестрой были ещё совсем детьми, когда я вас видел в последний раз, — сказал интендант. — Отец взял вас с собой в Стокгольм. Мы попросили его сделать для нас одну работу.
— У меня эта поездка почти не сохранилась в памяти. Помню только какую-то из ваших мастерских за городом — огромное помещение с лампами дневного света и антресолями… Для нас, детей, это было похоже на замок.
— Вы бегали сами по себе, — улыбнулся интендант. — Виктор работал целый месяц по десять — двенадцать часов в день, и за всё время я ни разу не слышал, чтобы вы жаловались. Помню, я как-то застал вас за столом вахтёра с мелками и альбомом для рисования — вы утверждали, что тоже реставрируете картины!
Хольмстрём снова улыбнулся. Он был примерно ровесником Виктора, может быть, чуть помоложе. Незаметный слуховой аппарат… Вся жестикуляция и манера говорить выдавали в нём человека, привыкшего распоряжаться, — уверенного, располагающего, не терпящего возражений.
— Мы рано стали самостоятельными, — сказал Иоаким. У него снова подступил к горлу комок. — А кстати, как вы познакомились с отцом?
— Мы встретились в пятидесятые годы. Он реставрировал плафон Эренштраля в Рыцарском замке. Какая была работа! Потом был государственный заказ — привести в порядок коллекцию в замке Стрёмхольм. Многие полотна были в жутком состоянии. Потрескался грунт, красочный слой деформирован… в начале прошлого века реставраторы явно схалтурили. Ваш отец сотворил чудо. Восстановил утраченные детали. Изобрёл совершенно новую технику ретуши. Мы не хотели упустить такой талант и предложили ему работу в музее. Он отказался. Сказал, что будет помогать — но только как фрилансер. Он работал для нас чуть не до конца семидесятых, хотя жил в Фалькенберге.
— А нашу мать вы когда-нибудь видели?
— Нет… — Хольмстрём посмотрел на него странным взглядом. — Виктор был довольно скрытен. Личную жизнь он на работу не брал — оставлял дома.
— Они встретились на выставке в Стокгольме. Во всяком случае, отец так говорил. Она была из очень состоятельной семьи.
— Я слышал о ней, но наши пути никогда не пересекались.
Рядом один из гостей что-то писал в книге соболезнований. Иоаким скосил глаза. «Скоро увидимся, Виктор». Он позавидовал такой невинной вере в жизнь после смерти.