КУНЦЕЛЬманн & КунцельМАНН
Шрифт:
— Мне очень жаль, — сказал Иоаким, пытаясь сообразить, каким образом весть о смерти Виктора дошла аж до Берлина.
Но его собеседник, похоже, не собирался давать никаких объяснений. Он прислонил клюшку к стойке, достал очешник из внутреннего кармана пиджака и укрепил на носу очки в тонкой оправе.
— Очень забавно, — произнёс он, изучая этикетку на бутылке, — мне показалось на секунду, что это подделка… Грюнер Вельтлинер, несомненно. Но, может быть, от какого-то поставщика подешевле… из Венгрии, скажем… а разлито в бутылки получше, с поддельной этикеткой… Но это не так — вино, похоже, настоящее.
— С чего бы ему быть фальшивым?
— О,
— Мне кажется, вы не успели представиться… — растерянно сказал Иоаким.
— Какое значение имеют имена?! Имена — это тоже своего рода этикетки… в переносном, конечно, смысле… Ваш отец, например, использовал разные имена, в зависимости от того, где находился… и, самое главное, от того, что за дело ему предстояло.
Потом Иоаким вспомнил, как он тут же отверг мысль, что старик с клюшкой его разыгрывает: странно было предположить, что пожилой и с виду достойный человек подшучивает над усопшим на его похоронах. Скорее всего, старческое слабоумие… полубезумный старикан каким-то образом узнал о поминальной церемонии в отеле и ударился в сенильные рассуждения по поводу всего, что взбредёт в голову.
— В Швеции он был, разумеется, Виктором Кунцельманном. А в Германии его чаще всего называли Густав Броннен… Если вспомнить, что в одном и том же человеке часто уживаются самые различные черты, одного имени явно мало. Это было бы просто убожество — всего одно имя… Мы подсознательно это понимаем, не правда ли… откуда тогда два или три имени при крещении, прозвища, клички… имена второй, третьей, четвёртой живущих в одном и том же человеке личностей.
Он почесал голень остриём клюшки и добродушно улыбнулся.
— У вашего отца было несколько nom de guerre [37] . Как поставщик… как бы это сказать… новообретённых шедевров, вновь открытых работ старых мастеров, он всегда учитывал всё — спрос, провинанс [38] , риск разоблачения. И его имя было безупречным — оно олицетворяло историческую правду, качество… Доверие к нему не знало границ.
Что он такое говорит, подумал Иоаким, чушь какая-то… И в то же время всё происходящее почему-то не вызывало удивления, словно это и были ответы на те вопросы, про которые он даже не предполагал, что они у него есть.
37
Nom de guerre (фр.) — псевдоним.
38
Провинанс— история жизни произведения (имена и клейма владельцев, даты продаж и т. д.).
Насколько хорошо вы знали отца?
Вы можете называть меня Георг. Георг Хаман. Когда-то, много лет назад, у нас с вашим отцом был магазин филателии и автографов в Берлине. Мы познакомились ещё до войны. Вам это, должно быть, кажется странным. Вы меня никогда не видели и наверняка никогда обо мне не слышали.
У выхода Жанетт беседовала с соседями Виктора. Эрланд Роос одиноко сидел в углу. Похоже, его не устраивала политическая ситуация в Южной Скандинавии. Большинство гостей были знакомы не один десяток лет, они стояли группами, разговаривая о Викторе.
— Виктору тогда было семнадцать, — сказал Хаман. — Наша встреча была довольно драматичной. Я был на несколько лет старше, и мне выпала роль… не знаю, как определить… да неимением лучшего, скажем так: роль ментора. Последний раз мы виделись… — он неожиданно поглядел на наручные часы, — восемь дней и семь часов назад. Я заказал картину и приехал её забрать. Дюрер. Поддельный Дюрер, скажет невежа. Но ваш отец не успел закончить работу.
— Мне кажется, это глупость — подделывать Дюрера.
— В нормальных условиях — разумеется. Слишком много возникает подозрений. Но не в этом случае. Мне удалось найти покупателя, а тот в свою очередь запасся воистину доверчивым заказчиком.
На какую-то секунду Иоаким понял, почему понятия «головокружение» и «мошенничество» в шведском языке обозначаются одним и тем же словом — svindel. Этот двойной смысл имеет глубокие семантические корни, подумал он. Блеф, который заставляет человека терять опору, у него начинает кружиться голова, и он мало что соображает… весь миропорядок рушится…
Они перешли в вестибюль отеля и уселись в кресла. Незнакомец продолжил свой рассказ, в голосе его сквозили минорные ноты. Наконец он спросил:
— Вам, наверное, интересно, почему я всё это вам рассказываю. Но если прожить жизнь так, как мы с вашим отцом, непременно начинаешь запутываться в собственной лжи. Правда кажется непреодолимой, вернуться к ней невозможно, то есть помехой правде является сама правда…
Иоаким всё ещё держал в руке пустой бокал. Он чувствовал себя на удивление трезвым, трезвее, чем когда-либо за много, много лет.
— Я покажу вам ателье отца, — сказал старик. — Завтра у нас будет такая возможность. Думаю, вы и понятия не имели, что оно из себя представляет. Виктор, разумеется, показывал вам то, что хотел, чтобы вы увидели.
* * *
Репродукции оригиналов лежали на столе, свидетельствуя о несравненном мастерстве Виктора-копииста. Альбом Дюрера развёрнут на снимках из Купферштик-кабинета в Берлине и музея Цвингер в Дрездене. Мотив одной из гравюр, изображающей купальню, Виктор скомбинировал с ксилографией под названием «Христос в Гефсимане». Он написал мотив маслом, в манере раннего Дюрера. Сцена имеет ярко выраженный гомоэротичный характер: несколько обнажённых юношей в купальне. На заднем плане один из них наклонился к партнёру для поцелуя. Тела написаны до жути великолепно, но лица отсутствуют, разве что один из купальщиков имеет явное сходство с Виктором… На мольберте рядом — халландская жанровая картина из офиса Семборна… Копия, разумеется.
— Какое мастерство, а? — сказал Хаман. — Жаль, что Виктор не успел. Заказчик был бы счастлив выше головы.
— И сколько ему надо было времени, чтобы закончить? — спросил Иоаким.
— Неделю, чтобы завершить картину. И ещё несколько дней кропотливой работы, чтобы состарить её на пятьсот лет.
Угольные карандаши рассортированы по банкам. Куньи кисти, барсучьи кисти… Небольшой столик, когда-то стоявший у них в детской, заставлен баночками с пигментом и ещё чем-то, что легче всего описать в бакалейной терминологии: вино, уксус, яйца для темперы, льняное и ореховое масло, дёготь. На стене висели наброски мелом, очевидно, к картине Дюрера.