Кутузов
Шрифт:
Главнокомандующий русской армией отправляет московскому военному губернатору графу Ф.В. Ростопчину ряд писем. В одном из них Кутузовым сообщается:
«После кровопролитнейшего сражения, вчерашнего числа происходившего, в котором войска наши потерпели естественно важную потерю, сообразную их мужеству, намерение мое, хотя баталия совершенно выиграна, для нанесения сильного почувствования неприятелю состоит в том, чтобы, притянув к себе столько способов, сколько можно только получить, у Москвы выдержать решительную, может быть, битву противу, конечно, уже несколько пораженных сил его.
Помощи, которые
М.И. Голенищев-Кутузов рассчитывал получить из Москвы немало обученных ополченцев, а также боеприпасы и, наконец, подводы для перевозки раненых. В Можайске подвод из Москвы не оказалось ни одной. Это было прямым нарушением графом Ростопчиным распоряжения главнокомандующего. Недостаток подвод вынудил Кутузова оставить часть раненых в Можайске.
Полководец попытался притянуть к Главной армии резервные войска, которые проходили ускоренную подготовку. Генерал князь Д.И. Лобанов-Ростовский формировал 12 пехотных полков в Костроме, Владимире, Рязани, Тамбове, Ярославле и Воронеже. Генерал-лейтенант A.A. Клеймихель занимался формированием резервных полков, которые не имели территориальных названий, а только номера.
Однако император Александр I прислал высочайший рескрипт, запрещавший использование этих резервов. По замыслу Военного министерства, они должны были стать основой 180-тысячного нового войска, создаваемого из рекрутов последнего набора. Александр I предлагал Голенищеву-Кутузову использовать для пополнения рядов Главной армии «московскую силу» Московское ополчение, которое, по представлению государя, исчислялось в 80 тысяч человек. Главнокомандующий же нашел в Вяземах только 2737 ратников «московской силы».
В дни отступления русской армии от Бородина к Москве Кутузов до последнего надеялся на обещанную поддержку военного губернатора, главнокомандующего в Москве, командующего 1-м округом ополчения графа Ф.В. Ростопчина. Вместо 80 тысяч человек в кутузовскую действующую армию поступило в разное время всего 24 267 человек.
Русская армия отошла от Бородинских позиций и двинулась через Можайск к Москве настолько организованно, что это вызвало удивление даже у французского командования. Маршал Даву говорил Наполеону:
«Должен согласиться, это отступление русских исполняется в удивительном порядке. Одна местность, а не Мюрат определяет их отступление. Их позиции избираются так хорошо, так кстати, и каждая из них защищается соответственно их силе и времени, которое генерал их желает выиграть, что, по справедливости, движение их, кажется, идет сообразно с планом, давно принятым и искусно начертанным».
Французская армия следовала за русской. Наполеон пытался с помощью польского корпуса Понятовского и кавалерии Мюрата, сократившейся после Бородинского сражения вдвое, отрезать хотя бы арьергард кутузовской армии, но все было тщетно.
Здравый ум и предусмотрительность подсказывали Михаилу Илларионовичу, что для достижения превосходства над вражеской армией в сложившейся ситуации
Чтобы усилить Главную русскую армию и подготовить ее к контрнаступлению, требовалось время, и для этого необходимо было пожертвовать Москвой. Сама мысль об этом в умах многих современников выглядела кощунственной. На такое полководческое решение мог пойти только Кутузов, который действительно был «облечен народным доверием» и поэтому мог принять на себя всю ответственность за сдачу Москвы перед народом, армией и государем.
Писатель Лев Толстой, раскрывая мучительные раздумия полководца накануне сдачи французам древней русской столицы, писал:
«Один страшный вопрос занимал его, и на вопрос этот ни от кого не слышал ответа. Вопрос состоял для него теперь только в том:
«Неужели это я допустил до Москвы Наполеона и когда же я сделал? Когда это решилось?..
Москва должна быть оставлена. Войска должны отступить, и надо отдать это приказание…
Он был убежден, что он один в этих трудных условиях мог держаться во главе армии, что он один во всем мире был в состоянии без ужаса знать своим противником непобедимого Наполеона; и он ужасался мысли о том приказании, которое он должен был отдать».
…1(13 сентября) в подмосковной деревушке Фили состоялся военный совет. К шести часам вечера в небольшой крестьянский дом, где остановился главнокомандующий, прибыли генералы М.Б. Барклай-де-Толли, Д.С. Дохтуров, Ф.П. Уваров, А.П. Ермолов, П.П. Коновницын, А.И. Остерман-Толстой, Л.Л. Беннигсен и H.H. Раевский, полковники К.Ф. Толь и П.С. Кайсаров. Обсуждался только один вопрос: сражаться под стенами Москвы или оставить ее противнику без боя?
Мнения участников военного совета диаметрально разделились. Тогда Михаил Илларионович встал и произнес свою знаменитую речь:
«С потерей Москвы не потеряна Россия. Первою обязанностию поставляю сохранить армию и сблизиться с теми войсками, которыя идут к нам на подкрепление. Самим отступлением Москвы приготовим мы гибель неприятелю…
Доколе будет существовать армия и находиться в состоянии противиться неприятелю, до тех пор остается надежда счастливо завершить войну, но по уничтожении армии и Москва и Россия потеряны.
Приказываю отступать».
На рассвете 2 (14) сентября войска начали движение по московским улицам, уходя по Рязанской дороге в направлении к Бронницам. К вечеру основные силы Главной армии находились уже в 15 километрах к востоку от города, расположившись на ночлег у села Панки. Вместе с армией Москву покинула большая часть ее жителей. Огромный город обезлюдел.
Самостоятельное решение полководца об оставлении Москвы вызвало возмущение правящих кругов России и официального Санкт-Петербурга. Состоялось специальное заседание Кабинета министров, которое высказало следующее мнение: «Комитет полагает предписать главнокомандующему армиями, дабы, во-первых, доставил сюда он протокол того совета, в коем положено было оставить Москву неприятелю без всякой защиты, и, во-вторых, чтобы на будущее время всегда присылал он полные о всех мерах и действиях своих сведения».