Кузина
Шрифт:
Стон Моноцерида прервал нас, – у него-то ранение было куда серьёзнее, чем моё. Ангоя поспешила к нему. Лодка неприятно заколыхалась.
– Не хочу вас расстраивать, дамы, – заметил Кодар, сидевший на руле. – Но, похоже, не просто выслуживаются…
Из гавани Альдерамина выскользнул тот самый корабль, что покинул Краеугольный Камень раньше нас.
Ну что они на нас взъелись, нашли время!
Как мы убегали от преследования, я помню плохо: всё заглушила боль, хоть рана и не угрожала жизни, зато обильно кровоточила, набухшая кровью одежда прилипла к спине.
Мы
Но когда до Палицы Ориона осталось всего ничего, нас нагнали и просто-напросто протаранили, развалив скорлупку пополам.
Спасибо Белу из созвездия Большого Пса – он выволок меня практически из-под днища корабля Цефеидов и, не давая захлебнуться, вытащил на берег.
Чуть позже к нам присоединился Кодар.
А Ангою и раненого Стьятту из созвездия Единорога захватили люди с корабля, который прямым ходом пошёл в ближайший тауридский замок.
Из последних сил мы добрели до дома Беллатрикс. Большого труда стоило убедить, что мы свои, Ориониды, – Беллатрикс только что отбил очередное нападение и с подозрением относился к появлению у своих границ даже трех мокрых, усталых бродяг.
Принесённая нами новость о том, что у Тауридов теперь есть наши заложники, общего настроения не улучшила.
Пора было мириться, пока взбешённый лишением магии город не утопил Орион с Тельцом на дне болот, не дожидаясь вмешательства Драконидов.
Переговоры с Тельцом были мучительными, как зубная боль.
Агною и Стьятту, чуть не отдавшего концы от воспаления, удалось в конце концов выкупить. Немалую роль сыграл тот сдерживающий запредельные желания Тельца фактор, как предстоящее породнение Стрельца и Ориона.
Но потом, когда магия вернулась, я оседлала Инея, ночной порой пронеслась над засиявшим всеми красками городом, разыскала дом рыцаря в блестящих доспехах с красным щитом и заставила его отказаться от намерения стать хозяином Аль-Нилама.
Вот уж глупейшее завершение всей этой истории.
Новая повариха, выбранная Лишаём, оказалась дамой рукастой по части перевода продуктов в дурно воняющий самогон. Прямо мастерицей не хуже Мухи.
Когда она сделал очередную порцию, душе Лишая захотелось праздника, и он своей начальственной рукой его организовал. И повод нашёлся: в основном благодаря усилиям Выдры, над нами перестал висеть долг по добыче золота, теперь мы уже не отставали, грех не отметить.
Так что после смены барак быстро упился до невменяемого состояния.
Виновника торжества, естественно, не позвали.
Когда половина празднующих голосила какую-то бесконечную каторжную песню, а вторая половина мирно спала под столом, я тихонько слиняла к гному в землянку.
Там было тихо и чисто. Топилась печурка. Смолистые поленья уютно трещали. На столе горел смастерённый гномом светильник.
Выдра осуществил угрозу, заставил меня вязать пятку.
То ли я самогонных паров нанюхалась, то ли задушевного пения переслушала, но дело с вязанием застопорилось. Голова, разумеется, не преминула разболеться.
– Што
– Выдра, у меня голова болит, – нагрузила я вдобавок к Кузену ещё и гнома своими бедами. – У меня не то воткнули в голову какой-то замок, не то часть воспоминаний вырвали.
– Давай пошмотрю, – не смог, конечно, остаться в стороне Выдра. – Шадись на чурбачок.
– Как посмотришь? Там же череп? – поинтересовалась я мрачно.
– Шадись, – повторил настойчиво Выдра.
Я села на обрубок бревна около печки. Выдра зачем-то погасил светильник, в землянке воцарился полумрак. Он приоткрыл дверцу печки. Дрова почти прогорели, мерцали угли, вспыхивали огоньками.
– Шмотри туда, – велел Выдра, показывая на чёрно-красные угольки.
Сам встал у меня за спиной и принялся водить ладонями над головой, не касаясь ни волос, ни кожи.
Угли, казалось, дышали. Я впала в состояние какого-то блаженного оцепенения, не могла отвести от них взгляд. Ладони гнома парили и парили над моей головой, от этого голова то становилась тяжелее, то легче, а то мурашки начинали бегать по коже. Иногда сдавливало виски, а иногда словно кто-то к затылку привешивал тяжелый шарик.
– Ты отдала чашть души, – сказал вдруг гном.
От неожиданности я вздрогнула – так резко прозвучал в потрескивающей тишине его шепелявый голос.
– Не-ет, – возразила я. – Скорее всего у меня её просто выдрали.
– Невожможно, – отрезал строго гном. – Нельжя жабрать даже кусочек души щилой. Ты отдала кому-то чашть швоей души, получила вжамен чаштицу другой. Вот её у тебя выдрали, – как вырывают деревче иж жемли.
– Какое деревце? – скривилась я. – Из какой земли?
– Такое деревче ш корнями, – начал объяснять мне гном, какие бывают деревья. – Корни чепляются жа жемлю, дернули – ошталась яма в душе. Ты пошлушай щебя – тебе кажется, что одна половина головы легче, чем другая. Было так?
Вот тут он попал. Я первое время после водворения сюда думала, что у меня волосы с одной стороны выдрали, а на другой оставили, даже шея болела оттого, что одна часть головы другую перевешивала. Я рукой её подпирала, чтобы шея хоть немного отдохнула, не скособочивалась. Чуть с ума не сошла от всего этого. Потом как-то притерпелась, в штольне некогда разбирать, в какую сторону голову клонит, главное, макушкой о свод не стукнуться.
– Да не могу я в душу никого пустить! – возмутилась я. – Вот ещё деревьев мне там не хватало! Выдра, ты ошибся. Может быть, у гномов так – у людей всё по-другому. Я просто не могла так поступить. Этого делать нельзя. Понимаешь? Нельзя. Душа должна быть в броне, как игла в яйце. Пустишь в свою душу, треснет скорлупка – тут и смерть тебя ждёт на кончике иглы. А уж отдать часть души… Этого просто нельзя. Это неправильно. Это неразумно. Это глупо, в конце концов! Выдра, это не так, честное слово, это не так! Это – как пробоина в обшивке корабля, так на плаву не удержишься.