Квазимодо
Шрифт:
«Квазиморда, отстань!.. — кричал Василий, смеясь и закрываясь руками от языка, который, казалось, атаковал его одновременно с десяти различных направлений. — Хватит… все… Сидеть!»
Услышав команду, Квазимодо радостно уселся перед хозяином. Он свесил язык и улыбался во всю ширину своего изуродованного рта. Разогнавшийся хвост, вздымая пыль, продолжал молотить по полу. Василий, отдуваясь, поднялся на ноги.
«Фу-у… Ну тебя, пес, на фиг с твоими нежностями. Так ведь и убить можно, ты знаешь?»
Пес, уловив вопросительную интонацию, счастливо кивнул. Он и в самом деле был готов на все. Теперь-то, с хозяином, его уже ничего не страшило. Более того, эта встреча освящала или по крайней мере вносила смысл
Василий сел на стул, погладил пса по голове.
«Что ж теперь делать-то будем, а, Квазимодина? Мишка вот ничего не оставил, ни тебе письмеца, ни тебе записочки… да и ты, боюсь, рассказчик тот еще. Что скажешь? Да не кивай ты, глупая псина… Давай-ка, пока передохнем, с утра пораньше пройдемся, поищем местных хануриков. Авось они чего знают. А?»
Квазимодо снова кивнул и улыбнулся.
Кто-то скажет — попрошайничество, кто-то — выклянчивание милостыни. Осел подобные определения отвергал с негодованием. Он предпочитал именовать себя нищенствующим рыцарем. Слово «рыцарь» отличается удивительным качеством — с гладких блестящих доспехов его, не пачкая и не прилипая, соскальзывает любая грязь и нелепость. Будь Дон-Кихот каким-нибудь купчиком, менялой или брадобреем — да разве у кого дрогнуло бы сердце при виде его идиотских выкрутасов, достойных разве что занюханной провинциальной психушки? Да ни у кого бы не дрогнуло, уж будьте покойны. Даже потешаться бы над такой мелочью не стали, даже на простое пожатие плечами не раскошелились бы…
Но стоит только назвать его «рыцарем», а еще пуще — «рыцарем печального образа» — оо-о-о… насколько это сразу меняет дело! Обыкновенная глупость немедленно превращается в возвышенное благородство, неуклюжесть выдается за рыцарское презрение к опасности, а тривиальная возня со свиньями оборачивается восстанием возвышенной души против косных императивов действительности. Вот взять хоть Осла, драного морщинистого попрошайку, шкандыбающего в похмельном утреннем ознобе по перекрестку, от машины к машине, заплетая ногу за ногу и тряско звеня монетами в белом пластиковом стаканчике. Ну ведь отребье, ей-Богу, отребье-непотребье, иначе и не скажешь, правда?
А вот и неправда, неправда! Посмотрите на него не просто как на дошедшего до крайнего бесстыдства алкаша, а как на нищенствующего рыцаря, и тогда совершенно другая картина предстанет перед вашим изумленным и восторженным взором. Какая царственная небрежность сквозит в каждом его жесте! С каким ненавязчивым достоинством он наклоняется к окошку водителя! Как милостиво отпускает грехи тем, кто старательно смотрит в сторону, не желая высунуться ни на секунду из своей кондиционированной консервной банки на колесах! Какое наивное удивление, какой восторг перед непостижимой щедростью Создателя написаны у него на лице, когда в стаканчик вдруг падает рифленая десятишекелевая монетка! Каким величественным кивком головы он приветствует презренную медь! Можно ли задеть такого человека, свободно и празднично парящего в сияющих чистотой эмпиреях рыцарства? Нет. Ему можно лишь дать или не дать, но задеть его нельзя — слишком высоко витает он над нашим низменным миром, слишком далеко — там, где яркие звезды сверкают на сиреневых небесах и на пурпурных мантиях, даря своим волшебным отсветом забитый машинами, вусмерть загазованный перекресток.
Кстати, перекрестки… они ведь тоже разными бывают. Далеко не всякий годится для такого деликатного занятия, как нищенствующее рыцарство. Во-первых,
Во-вторых, здоровье тоже не казенное, даже у рыцаря, в особенности после вчерашней молодецкой пирушки за круглым столом короля Артура. И хотя тяжелого стального шлема на рыцарской башке не наблюдается, но похмельные спазмы стискивают ее покруче любой украшенной плюмажем железяки. А солнце, проклятое, вот оно, тут как тут, жжет на всю катушку, мечет раскаленными стрелами, колет копьями, рубит наотмашь бедную ланселотову голову. Вот и получается, что нет ничего ценнее защищенного перекрестка, надежно укрытого с востока высокой батареей домов, с юга — редутами ветвистых деревьев, с запада… а впрочем, с запада не существенно… пусть себе лупит с запада, пусть нападает… ведь рыцари к тому времени из этого боя давно уже вышли и разговляются потихонечку где-нибудь в тихом уголке, ведя приятную беседу о ратных подвигах и ежедневных поединках с нестрашными зелеными драконами.
Именно такой замечательный, тенистый и превосходно отрегулированный перекресток приходится на угол улицы Разиель и бульвара Ерушалаим, там, где утренний поток машин делает левый поворот с широкого проспекта в тесноту и пыль яффских переулков.
«Вон он, Квазиморда, — сказал Василий, указывая рукой. — Да нет, не там, вон там, между деревьями смотри, между деревьями…»
Квазимодо посмотрел и, в самом деле, увидел знакомую фигуру Осла в практичной темно-коричневой футболке, медленно перемещающуюся вдоль длинного ряда автомобилей.
— «Пошли, подойдем поближе.»
Они пересекли шоссе и уселись под деревом прямо на земле, поглядывая в сторону Осла — ненавязчиво, чтобы не мешать человеку работать и в то же время достаточно настойчиво, чтобы показать, что пришли по делу, а не просто так — поздороваться.
Шаркая стоптанными сандалиями на босу ногу, Осел переходил от машины к машине. Сейчас он двигался в направлении своего приятеля-светофора, особо не торопясь, точно зная, что тот сменится на зеленый не раньше, чем нищенствующий рыцарь обойдет всех клиентов. Да и вообще спешка в этом деле неуместна. Люди не терпят неожиданностей, особенно когда они сидят в машине, думая о чем-то своем, мелком и важном, нервничая из-за опоздания или вспоминая события вчерашнего дня или вчерашней ночи, слушая радио, а то и просто погруженные в теплый бездумный бульон одиночества, в котором разрозненно плавают редкие обрывки мыслей и чувств. Где еще может спокойно уединиться современный человек, кроме как в собственном сортире да в собственном автомобиле?
Нигде. Из этого следует, что к ценному этому состоянию люди относятся бережно и не любят нарушать его по всяким пустякам. А значит, клиента следует брать не нахрапом, а по возможности постепенно, неторопливо приучая его к факту существования на обочине, помимо деревьев, тротуара и мусорных баков с поднятым забралом и отвисшей нижней челюстью — чего-то еще, а именно — нищенствующих рыцарей без страха и упрека, а также без коня, щита и забрала, хотя и с челюстью… во всяком случае — пока что. Вот он, смотрите, медленно надвигается на вас в зеркале заднего обзора. Вот он остановился около того нахального красного «ситроена», которого вы обогнали пятью километрами раньше, наклонился, тряхнул стаканчиком — дудки… набычившись, молчит «ситроен», задраив окна, уйдя в глухую несознанку… а на шоссе-то как резво выдрючивался!