Квинканкс. Том 2
Шрифт:
И, однако, я понимал, что назваться Клоудиром для меня небезопасно: от матушки я слышал, что это имя в коммерческих кругах Лондона не просто хорошо известно, но пользуется дурной славой. Признание родства с Клоудирами вынуждало меня просить этих добрых людей хранить тайну моей личности, а для объяснения того, насколько это необходимо, мне пришлось бы рассказать почти всю свою историю. Именно этого мне и не хотелось — отчасти из-за нежелания ворошить прошлое, отчасти из-за неуверенности, как воспримут мой рассказ слушатели.
На
— У меня в жизни было столько разных фамилий, что я даже не знаю, какая из них настоящая.
— Как таинственно, — откликнулась Эмма. — И что это за имена?
Я замялся:
— Согласны с одним из них — Кавандер?
Я раз-другой воспользовался этим именем, которое запомнилось мне со времени моего бегства с фермы Квигга.
— Вы хотите сказать, — серьезно спросила Эмма, — что это не имя вашего отца? — Заметив, что я невольно нахмурился, и, как я уловил, неверно истолковав причину этого, она поспешила переспросить: — То есть при крещении вам дали другое имя?
Я кивнул.
— Вы мне не доверяете?
— Умоляю вас, не думайте так, — вскричал я в отчаянии. — Вы были так добры ко мне — ко мне, кто не вправе притязать на такое великодушие. Просто если я назвал бы вам свое настоящее имя, мне пришлось бы пуститься в пространные объяснения.
— Так почему бы нет? Вы боитесь, что мне наскучите? Вот уж глупости. — Эмма улыбнулась. — Я охотно выслушаю вашу историю, какой бы длинной она ни оказалась.
— Вы очень добры. — К глазам моим подступили слезы. — Но дело не только в этом.
— А, понимаю, — сочувственно произнесла Эмма. — Какая же я бестолочь и эгоистка! Вам будет тяжело рассказывать. — Она мягко добавила: — Вас предали те, кому вы доверяли, не так ли?
— Да. Отчего вы так сказали?
— Мне кажется, я вам по душе, однако вижу, что вы не уверены, можно ли мне доверять.
— Да, вы мне по душе! — воскликнул я. — И я вам доверяю. Я доверил бы вам свою жизнь. Вы и ваши родители приняли меня в дом и заботились обо мне, хотя я вам никто.
Эмма с улыбкой пожала мне руку:
— Я рада, что пришлась вам по душе. Но позвольте мне вас переубедить, раз уж вы так недоверчивы. На днях вы меня спросили, есть ли причина, по которой мои родители взяли вас в дом. Я вам сейчас отвечу. — Эмма помолчала, и на лицо ее набежала тень: — После моего рождения и до рождения Николаса у моих родителей был еще один ребенок. Мальчик. Они назвали его Дейвид. У него было слабое здоровье и… — Голос Эммы пресекся. — Теперь он был бы примерно того же возраста; я знаю, что они часто о нем вспоминают. Думаю, ради него они поступили так тем вечером.
На прекрасных глазах Эммы заблестели слезы, однако она, пересилив себя, улыбнулась:
— Что, разве это не доказательство себялюбия? Достаточное, чтобы удовлетворить ваш скепсис и мизантропию?
Я порывисто накрыл ее руку
— Я плохо отплатил вам за вашу щедрость и великодушие. Я открою вам свое настоящее имя, хотя оно мне ненавистно и мне мучительно его произносить. Это имя — Клоудир.
Мне показалось, будто Эмма вздрогнула.
— Вам оно знакомо?
— Да, я как будто его слышала. Но не более того.
— Пожалуйста, не называйте его никому, кроме ваших родителей. Я объясню, почему прошу об этом, когда окрепну.
— Обещаю. Но не скажете ли мне, если только это не причинит вам боли, где ваши друзья? Родители, прежде всего?
— Отец… не знаю. А моя мать умерла.
— Ох, Джонни! Я очень сочувствую. Это случилось не так давно?
— Да, совсем недавно.
— То есть сколько-то недель назад?
— Почти что так. В ноябре, двенадцатого.
— Это очень печально. Боюсь, я вас расстроила. Но скажите, если можно, где это произошло?
— Здесь. В Лондоне.
— Я хотела спросить, в каком приходе? Где ваша мать похоронена?
Вопрос был задан самым участливым тоном, но мысленно с необычайной четкостью мне представились темная комнатка в душном дворе и промозглое зловонное кладбище.
Вместо ответа я заплакал.
— Ничего-ничего. — Эмма погладила мне руку. — Я спросила по глупости. У нас будет много времени для разговоров, когда вы окрепнете.
Я сжал ее руку в своей. Слезы меня утомили — и, не выпуская ее руки, я уснул.
Недели две спустя сил у меня заметно прибавилось, и доктор Алабастер, часто меня навещавший, объявил, что скоро мне можно будет встать с постели. Члены семейства бывали у меня по-прежнему, а Эмма проводила в моей комнате большую часть дня: читала мне вслух, беседовала со мной или шила, пока я дремал. Через несколько дней после нашего последнего разговора я сказал Эмме, что могу теперь поведать историю своей жизни, и, хотя мне легче было бы довериться ей одной, нет оснований что-либо утаивать от ее родителей; и мы условились, что она подробно передаст им мой рассказ.
Итак, за неделю с небольшим Эмма узнала от меня почти все (я опустил только кое-какие подробности из жизни матушки): она оказалась замечательной слушательницей, очень чуткой. Я описал свои ранние годы, проведенные с матушкой в Мелторпе, и начало наших финансовых невзгод, возникших, как я пояснил, из-за чрезмерного доверия матушки к своему юристу — мистеру Сансью, который затеял интригу с целью ввести ее в обман.
Я упомянул о кодицилле, унаследованном матушкой от ее отца, и обрисовал его значение для семейства Момпессонов. Описал попытки матушки и мистера Фортисквинса получить от них долг в виде ежегодной ренты с их имения; а мой рассказ о том, какой прием сэр Персевал с супругой оказали матушке, когда мы очутились у них в доме, вызвал у Эммы взрыв возмущения.