Квинканкс. Том 2
Шрифт:
— Ага, нашелся! — Он протянул мне два мясных пирожка и пару свиных колбасок.
— Так ты продал кольцо? — спросил я, беря пирожок. — Кому?
Льюк кивнул и куснул пирожок в знак того, что разговор на время откладывается. Когда мы поели (оставив колбаски на завтрак), Льюк предложил найти бесхозную тележку для ночевки.
— А нам не будет холодно?
— Мне не бывает холодно. Я обертываюсь «Тайзером». Другие газеты годятся меньше. — Льюк окинул взглядом раскиданные по земле газеты и подобрал одну: — Я распознаю «Тайзер» по кошке и лошади.
Я озадаченно всмотрелся в первую страницу и обнаружил наверху
Едва над темным куполом собора Святого Павла занялся туманно-бледный рассвет, я одолел сомнения, попрощался с Льюком и, на ходу поедая завтрак, направил стопы к жилью Генри.
На углу Чансери-лейн и Керситор-стрит я завидел знакомую фигуру. «Джастис!» — окликнул я, и старик повернул в мою сторону слепое лицо, словно животное, нюхом ищущее себе дорогу.
Он не изменился, разве что через плечо у него была перекинута кожаная сумка и отсутствовал поводырь.
Когда я подошел к нему, старик улыбнулся:
— Узнал вас по голосу, мастер Джон. Великое благо дает слепота тем, кто долго лишен зрения, — вроде меня.
Вспомнив слова, подслушанные от людей Барни, я спросил:
— А вы всегда были слепы, или же вас ослепили ребенком — чтобы сделать нищим?
— Это так говорят? Нет, на самом деле я потерял зрение в тюрьме — от лихорадки, темноты и плохой еды. Надзиратели дали мне прозвище «Блайнд Джастис» — дескать, я слеп как правосудие.
— Правосудие не слепо, — порывисто возразил я, расстроенный его признанием. — У правосудия завязаны глаза — показать, что оно беспристрастно.
— Да? — с мягкой улыбкой переспросил старик. Неожиданно мне вспомнилось, как мистер Пентекост рассказывал мне, что старый нищий пожертвовал зрением за свои принципы: согласовать оба эти объяснения казалось мне делом затруднительным.
— А как вы теперь поживаете? Где Вулф?
— Ради него и побираюсь. — Джастис показал на сумку. — Каждый день обхожу людей, которые и меня, и его знают, и они нет-нет да и наскребут крох для старой псины. Вулф умеет будить в душах лучшие чувства. — Он замолк и, как ни дико это звучит, пристально меня оглядел — я готов был в этом поклясться. — Вам, видать, любопытно, за что меня посадили. Что ж, раз вы в дружбе с мистером Пентекостом, я тебе расскажу. В молодости — а это, считай, лет тридцать с гаком тому назад, войны с Францией тогда только-только начинались — я, в числе других молодых парней, по большей части ремесленников и подмастерий вроде меня, состоял в обществе радикалов. Что мы делали? Да всего лишь собирались вместе и толковали о том, как поднять восстание по примеру французов. Но среди нас затесался правительственный шпион — джентльмен, который тоже выставлял себя радикалом. По правде говоря, еще радикальнее радикалов. Может, он им и был, да вот испугался того, что наделал. Откуда знать, почему человек поступает именно так? Ему подчас и самому невдомек. Как бы там ни
Я онемел. Теперь слова мистера Пентекоста о принципах старика сделались мне понятны.
— Мистер Пентекост, я слышал, умер, — пролепетал я.
Старик, вздохнув, покачал головой:
— Добрее человека я не знавал.
— Где вы сейчас квартируете?
— Сказать по правде, постоянно — нигде. Плачу кое-когда двухпенсовик за ночевку, а чаще под открытым небом располагаюсь. Ну, а вы-то обеспечены, устроены? И вы, и матушка ваша?
— Да, — подтвердил я и, во избежание дальнейших расспросов, поспешил добавить: — Вот, возьмите это для Вулфа. Тут половина свиной колбаски.
Джастис, помявшись, тихо проговорил:
— Не могу вам врать, мастер Джон, хотя бы ради мистера Пентекоста. Нет больше старины Вулфа.
Я, все еще протягивая ему колбаску, не сразу собрался с ответом:
— Все равно возьмите.
Джастис взял колбасу, мы распрощались — и я двинулся в сторону Барнардз-Инн. На этот раз быстро прошмыгнуть мимо сторожки мне не удалось, из нее выскочил привратник и ухватил меня за воротник:
— Куда это ты, малец, наладился?
— Мистер Генри Беллринджер — мой друг. Я собираюсь его навестить.
— Ах, вон оно что! Мистер Генри Беллринджер — твой друг, и ты не прочь его навестить, — передразнил меня привратник, изрядно встряхнув. — А ты, приятель, сперва докажи мне, хочет ли он тебя видеть. А может, ваша милость соизволит послать визитную карточку?
— Не передадите ли вы ему, что…
— Ты что, воображаешь, я стану от тебя послания передавать? Умишком слабоват?
— Но кто же передаст?
— Я тут один. Но сегодня четверг, так? Попозже к нему прачка заявится. Вот она и передаст, если захочет.
Мне пришлось занять пост на холоде, а привратник время от времени поглядывал на меня через оконце сторожки, сидя у камелька с газетой в руках.
Часа через два прибыла жутковатая старуха с громадной бельевой корзиной на голове. Из-под грязного чепца у нее выбивались рыжеватые космы, а зубами они сжимала коротенькую трубку.
— Вот кто тебе нужен, — проговорил привратник, выглянув из оконца.
— Вы не сообщите обо мне мистеру Беллринджеру?
— А что мне от этого перепадет? — недоброжелательно покосилась на меня прачка.
— У меня ничего нет. Но я уверен, мистер Беллринджер будет вам благодарен.
— Он-то? — фыркнула прачка. — Кроме благодарности, я вряд ли чего от него дождусь. Ладно, и что надо сказать?
— Передайте, пожалуйста, мистеру Беллринджеру, что его хочет видеть друг Стивена — Джон.
Прачка слегка кивнула и вошла в дом.
Я ждал и ждал: время тянулось, становилось все холоднее. Я расхаживал взад-вперед по тротуару напротив сторожки, обхватывая себя руками, чтобы согреться.
Наконец старуха-прачка показалась в дверях.