Кыся-2
Шрифт:
Я, совершенно по-Человечески, протягиваю ей лапу и слышу, как говорю стандартную фразу, которая у Людей в пятидесяти случаях из ста не соответствует истине:
– - Очень приятно!
Она ложится на тахту, тоже протягивает мне руку, но не пожимает мне лапу, а сразу берет меня за ЭТО САМОЕ между моих задних лап, а второй рукой затаскивает меня на себя!..
Я с трудом вырываюсь от нее, подползаю к Водиле и шепчу:
– - Но ты же говорил, что она маленькая?!
– - А она подросла, -- тихо отвечает мне Водила.
– - Время-то идет, Кыся. И,
От ярости я подпрыгиваю чуть не до потолка и воплю в истерике:
– - Нет! Нет!!. Нет!!! Я не хочу этих законов!!! Я хочу жить по своим законам -- они у меня одни на все времена!..
– - Ну, бля, ты даешь, Кыся...
– - в своей обычной манере огорченно шепчет обессиленный и м а л е н ь к и й Водила.
Я понимаю, что за время моего отсутствия в моей стране что-то должно было измениться, но я так был свято уверен, что ни меня, ни круга моей любви и моих привязанностей эти изменения никогда не коснутся, что теперь находился в состоянии полной раздавленности. Я был буквально "по стенке размазан", как сказал бы тот, бывший мой Шура Плоткин...
И хотя в каком-то затылочном участочке моего мозга билась мыслишка, что все происходящее сейчас всего лишь сон, кошмар, наркотический бред, -состояние мое было ужасным. Я оказался никому не нужен, и это меня сломило...
Я тихо вышел на балкон, мысленно попрощался со всеми и выпрыгнул с восьмого этажа.
Но почему-то не ощутил стремительного падения, не испытал страха перед ударом об землю, а мягко и медленно поплыл по воздуху, зависая между этажами, заглядывая в освещенные окна моих соседей по дому.
Я посмотрел вниз и увидел, что опускаюсь в знакомый район нашего родного мусоросборника, где, задрав нос кверху, внимательно следил за моим полетом мой старый бесхвостый друг -- Кот-Бродяга и укоризненно говорил мне уже по-нашему, по-животному:
– - [dieresis]лки-палки, Мартын, сколько можно ждать?! Я специально на час раньше отпросился со службы, а тебя все нет и нет! Давай, Мартын, не дури. Лети быстрее.
Я плавно опускаюсь рядом с Бродягой и молча кладу ему голову на плечо. В глотке у меня стоит комок слез и я слова не могу произнести -- ни по-Животному, ни по-Человечески...
Потом мы сидим в нашем старом, но чудодейственно преображенном подвале -мягкий свет, чистота, тепло, уютно. На стенках фотографии Бродяги, чучела крысиных голов -- свидетельства Бродяговой охотничьей доблести. На вешалке -- странный черный жилет типа зимней собачьей попонки с застежками на "липучках".
– - Что это?
– - спрашиваю я Бродягу.
– - Моя рабочая спецодежда -- пуленепробиваемый бронежилет.
– - Господи!.. Тебе-то зачем?!
– - Я же говорил, что теперь служу. Охраняю одну совместную фирму -- сутки через трое. Ты кушай, Мартын, кушай!.. Вот хек, вот форель, вот прекрасная суповая кость... Я так ждал тебя.
– - Откуда это все у тебя?!
– - Как откуда? Платят-то в ЭсКаВэ... А за ЭсКаВэ, Мартынчик, сейчас у нас можно все купить -- даже Слона в маринаде!
Мы с Бродягой
– - Давай, Мартын, по три капли валерьянки за встречу!
– - говорит Бродяга и достает с полки небольшой пузырек.
– - Настоящая, дореформенная! По случаю мне достали. Один, в прошлом КаГеэБэшный, Кот -- ты его не знаешь, -сейчас вместе со мной в охране работает. Так он все свои бывшие связи сохранил и даже усилил! Чего хочешь достать может!..
И в это мгновение с грохотом распахивается дверь и в подвал влетает Шура Плоткин -- босиком, в старых латаных джинсах и голый по пояс. А на груди у него большая синяя наколка -- "К Ы С Я"!..
– Мартынчик!..
– кричит Шура и заливается слезами.
– Мартышка, любимый мой! Дружочек мой единственный!..
Рыдания ему мешают говорить связно, и он падает на пол, ползет ко мне, протягивает руки и плачет горючими слезами.
– Мартынчик...
– всхлипывает Шура.
– Ну не раздолбай ли ты?! Ну, как же тебе могло ТАКОЕ ПРИСНИТЬСЯ?.. Может, ты перекушал на сон грядущий? Может, нанюхался какой-то гадости?!. Да как же тебе ЭТО в голову пришло?!! Разве можно позволять себе даже краем глаза ВИДЕТЪ ТАКИЕ СНЫ?!! Я же тут погибаю без тебя, Мартышка...
А тебя все нет и нет. Где ты, Мартынчик? Где ты?..
И Шура словно слепой начинает шарить вокруг руками, пытаясь меня найти...
В открытую дверь подвала неожиданно врывается страшный ветер, подхватывает меня, Шуру, Бродягу, срывает со стен чучела крысиных голов, фотографии, все ломает, крушит о корявые бетонные стены подвала, и я вижу, как Бродягу в его пуленепробиваемом бронежилете (когда он его успел напялить?) с дикой силой бросает о стену! Бродяга замертво падает на пол и разбивается какими-то уродливыми глиняными осколками...
Ослепший и окровавленный Шура еще пытается сопротивляться, но сила этого тайфуна так велика, что бедного Шуру впечатывает в бетонную стену, и он застывает в ней - плоский, распластанный, с мученической гримасой на совершенно непохожем на себя лице...
Я как-то умудряюсь преодолеть силу этого невероятного ветра, подлетаю к Шуре, обламывая когти, пытаюсь выцарапать его из стены, но страшный вихрь с воем подхватывает меня, отрывает от Шуры и выносит из подвала в холодную черноту звездного неба...
И я лечу, лечу, лечу, и все время вверх, а рядом со мной, оказывается, летит Таня Кох и спокойно говорит мне по-немецки:
– Послушай, Кот... Может быть, тебе все-таки лучше вернуться ко мне? Проснись, проснись, Кот! А то очень трудно разговаривать со спящим Котом...
И я просыпаюсь...
Никакой Тани Кох. Никакой клетки.
Уйма незнакомых запахов. Слегка кружится голова...
Дико хочется пить!..
Первое, что я вижу -- склонившийся ко мне сильно улучшенный вариант физиономии Эриха Шредера в образе женщины.