Кыся
Шрифт:
Как мы тогда с этого митинга живыми ушли - ума не приложу. Держа меня на руках - еще не отошедшего от наркоза, с только что зашитой мордой и перевязанной задней лапой - мой Шура тут же рванулся к микрофону, чтобы заявить свою ненависть и презрение ко всем фашиствующим антисемитам, к любому национализму и ко всем собравшимся на этот митинг в частности.
Что тут началось!... Почему нас там не прикончили - одному Богу известно. Даже меня раз сто "жидом" обозвали!
Ладно, черт с ними. Не о них речь. Так вот, в этом баре пьяных было
Все столики заняты, ни одной свободной высокой табуретки у стойки бара... Шум, гам, музыка, крики!
В одном углу - разборки на разных языках с одинаковыми жлобскими интонациями; в другом - баварцы поют хором, стучат кружками с пивом по столам; в третьем - счастливо визжит наша черненькая Сузи, как говорит Шура Плоткин, "в жопу пьяная"; из четвертого угла - истерический заливистый собачий лай...
Мамочка, родная! Да ведь это Дженни! Учуяла меня, лапочка, и надрывается.
Я голову из сумки высунул, она как увидела меня, так и совсем зашлась. Рвется с рук своей Хозяйки ко мне, та ей что-то тихо выговаривает, а напротив них сидит Человек с удивительно несимпатичным лицом, видимо, ее Хозяин, и так злобно говорит, видимо, жене, по-немецки:
– Отнеси немедленно эту тварь в машину. Сама можешь не возвращаться.
Права была Дженни - Хам с большой буквы. Жена его встала, глаза полные слез, поцеловала Дженни в головку и унесла ее из бара.
Бармен как увидел нас, так сразу же мигнул двум здоровым молодым парням и глазами показал на крайний табурет у стойки. Там восседал уже хорошо поддавший финн с бутылкой "Московской" в одной руке и со стаканом в другой.
Парни неторопливо подошли к финну, вежливо взяли его под руки, приподняли, сняли с табурета, и вынесли из бара вместе с бутылкой водки и стаканом.
– Садись! Будь гостем, - сказал моему Водиле Бармен и показал на освободившийся табурет.
– Сейчас я тебе хорошего пивка организую. Давай своего. Я его заодно к Рудольфу определю. Там для них всего навалом.
Водила передал сумку Бармену, и тот занес меня в закулисную часть бара - небольшую комнатку за занавеской, служившую Бармену, как я понял, и комнатой отдыха, и кладовкой. Два стула, маленький столик, наполовину занятый небольшим элегантным компьютером (несбыточная мечта Шуры Плоткина), самые разные коробки, коробки, коробки с самыми разными бутылками, бутылками, бутылками... Два больших холодильника, внутренний телефон без диска и кнопок и неширокая кушетка с двумя чистенькими подушками - одна на другой. На верхней подушке - вмертвую дрыхнущий толстый пушистый Рудольф.
Бармен поставил сумку со мной на кушетку и сказал мне:
– Буди, буди этого дармоеда. Он с утра глаз не открывал. Рудольф! Подъем! У тебя гости...
Из холодильника Бармен достал бутылку пива "Фишер", вылил ее в полулитровый высокий стакан и покинул нас.
Я слышал, как там, уже за занавеской, Бармен со смешком сказал моему Водиле:
– А вот и для вас пивко, сударь.
–
Бармен тут же стал разговаривать с кем-то по-английски, а Рудольф приоткрыл один глаз, уставился на меня и пробормотал:
– Не сплю я, не сплю... Вылезай из своей дурацкой сумки. Там под столом жратвы навалом.
Я вылез из сумки. Рудольф открыл и второй глаз, попытался перевернуть себя на спину, чтобы потянуться, но неловко брякнулся с подушки на кушетку. Некоторое время Рудольф неподвижно лежал, будто упал он не с подушек на кушетку, а с самой верхотуры Адмиралтейского шпиля на асфальт и разбился в лепешку.
Я даже малость перетрусил. Подхожу к нему и говорю по-нашему:
– Ты чего, Рудик? Тебе плохо, что ли?
– Почему? Мне лично хорошо, - отвечает Рудик.
– Это тебе плохо.
– Ни хрена мне не плохо, - говорю.
– Я тоже почти весь день спал.
– Ты спал, а я нет. Моему это только казалось. И поэтому я говорю, что тебе плохо.
Своей безапелляционностью, своим тупым упрямством этот жирный Рудольф вдруг начал меня дико раздражать. Так и захотелось дать ему по морде!
– Ну почему, почему мне должно быть плохо? Что ты мелешь?
– Потому что теперь я знаю то, чего не знаешь ты. Жрать будешь?
– Нет. У тебя попить ничего не найдется?
– Вон - сливки.
– Я уже от этих сливок три раза гадить бегал. Обычная вода есть?
– Сейчас будет, - лениво сказал Рудольф и достаточно грациозно спрыгнул с кушетки на пол.
Под столом стояли три миски. Одна - полная всякой вкуснятины, вторая - со сливками, третья - пустая. Рудольф уселся точно напротив пустой миски, повернул голову к занавеске, отделяющей комнатенку от закулисной части стойки бара, и вдруг неожиданно громко завопил противным до омерзения голосом:
– Мяа-а-а-а!!!
– Тихо ты!
– испугался я.
– Услышат - скандал будет.
– Быстрей прибежит, - спокойно сказал Рудик.
– Мяа-а-а!..
Бармен влетел в комнату, увидел, что Рудольф сидит перед пустой миской, и тут же наполнил эту миску чистой свежей водой. И снова умчался за занавеску.
– Ну, как я его надрочил?
– тщеславно спросил Рудик и добавил: - Ты пей, пей!..
– У тебя с ним такой серьезный Внутренний Контакт?
– с уважением спросил я и принялся лакать воду.
– Боже меня упаси! Когда-то он пытался установить Контакт между нами, но я это сразу же пресек. На кой мне хрен, чтобы он все про меня понимал? Пошел он...
– Как же ты добиваешься, чтобы он верно реагировал на то, что ты хочешь?
– Самым элементарным способом - я выработал в нем три-четыре условных рефлекса, а больше мне от него ни черта не нужно.
Вот гадость-то! Какой отвратительный расчетливый цинизм и ничем не прикрытое потребительство. Ну, не сволочь ли?! И это при такой обеспеченности!..
– подумал я и раздраженно спросил: