Кыся
Шрифт:
Она визжала, носилась по каюте, кувыркалась на хозяйских кроватях и один раз даже прыгнула с письменного стола на диван, прямо на голову дремлющего после обеда Хозяина. За что получила от него увесистый шлепок и такой взрыв ругани, который, наверное, был одинаково хорошо слышен и в Петербурге, и в Гамбурге.
Но Дженни, познавшая счастье секса и половой раскованности, в долгу не осталась - она юркнула в приоткрытую дверцу платяного шкафа и мгновенно написала в вечерние туфли Хозяина, чего никогда бы раньше не сделала! А потом продолжала визжать, лаять, скакать и кувыркаться, как ни в
Бедная добрая Хозяйка ломала голову - что происходит с ее "Обожаемой Маленькой Девочкой" и как уберечь ее от гнева главы семьи, которому фокусы Дженни так осточертели, что он пообещал выкинуть Дженни за борт.
– Ну что?.. Что ты хочешь?
– пугливым шепотом спрашивала Хозяйка, прижимая Дженни к груди и покрывая ее шелковистое маленькое тельце искренними материнскими поцелуями.
А Дженни ничего не хотелось, кроме русского Кота Мартына!
В ответ она лизала Хозяйку в нос, губы, щеки и пыталась втолковать ей, что ничего слаще и прекрасней, чем то, что у нее было с Котом Мартыном, - быть не может! И если бы Хозяйка хоть один-единственный раз попробовала бы сделать ЭТО не с тем Хамом, который сейчас лежит на диване, накрыв голову подушкой, а в настоящим Специалистом ЭТОГО дела - вроде ее Кота Мартына, она бы поняла состояние Дженни!..
Поэтому она просто требует, чтобы ее немедленно отнесли в автомобильный трюм, в "мерседес", который теперь Дженни воспринимает не только как средство передвижения, но в первую очередь как "ЛОЖЕ ПОЗНАНИЯ СЛАДОСТИ ГРЕХА И ПЕРВОЙ ЛЮБВИ..."
Естественно, это тоже цитата из Дженни. Мне б такое и в голову не пришло.
Истерика Дженни достигла апогея тогда, когда она увидела меня в ночном баре и когда этот немецкий жлоб - ее Хозяин - приказал отнести Дженни в машину. Чего Дженни, собственно говоря, и добивалась.
* * *
Сейчас она лежала рядом со мной на задних сиденьях "мерседеса" - притихшая, ласковая, счастливая, умиротворенная и чуточку встревоженная моим состоянием.
Я ни о чем ей не рассказал, но, оказывается, у карликовых пинчеров женского пола очень развита интуиция. Почти как у нас! Надо отдать должное и ее деликатности - она не задала мне ни одного вопроса. Напротив, чтобы хоть немного снять с меня напряжение, она болтала сама, не очень заботясь о том, внимательно я ее слушаю или нет:
– Запомни, Мартынчик... Мы живем в Грюнвальде. Это и Мюнхен, и не Мюнхен... Это такая окраина для очень богатых людей. Там у всех свои собственные дома. Наш дом ты найдешь запросто - у нас самая безвкусная ограда, самые отвратительные завитушечные ворота, а у входа - самые большие стеклянные матовые шары и самые мерзкие цементные скульптуры львов, величиной и выражением морд очень смахивающих на бульдогов-дебилов. Все это - и ворота, и ограда, и львы - выкрашено непотребной золотой краской и является предметом гордости и тщеславия моего Хозяина. Во всем, что не касается денег, он - клинический идиот...
Дженни щебетала, а я слушал ее вполуха и все время думал, что мой Водила просто обязан согласиться на перегрузку той пачки фанеры из своего фургона
Тут, как говорил Шура Плоткин, "мы сразу ухлопываем трех зайцев", во-первых, мы избавляемся от кокаина в нашей машине. Это раз. Во-вторых, мы почти гарантированы, что Лысый не выстрелит. Два. А в-третьих...
Вот в-третьих - хреново дело. В-третих, нет никакой уверенности в том, что когда кокаин будет перегружен в "Тойоту", этот Профессионал не прикончит и Лысого, и моего Водилу. Бармен же говорил, что он это здорово умеет делать.
Думай, Мартын, думай!..
– как совсем недавно требовал от меня мой бесхвостый друг Кот-Бродяга в пилипенковском фургончике Кошачье-Собачьей смерти. "Безвыходных положений не бывает!!!" - утверждал Бродяга, а он знал, что говорил. Ему, кроме как на меня, надеяться было не на кого.
Господи! Боже мой! Если Ты есть на свете, услышь меня... Помоги Водиле хорошенько меня понять! Я Тебя больше ни о чем не прошу. Тогда со всем остальным мы и сами справимся. Ты только помоги Водиле... Ты же Един для всех - и для Котов, и для Собак, и для Людей. В конце концов, Ты даже обязан это сделать!.. А я непременно что-нибудь придумаю - слово Тебе даю... Клянусь Тебе, Господи, - за одного себя я никогда не стал бы ничего просить...
* * *
Через полтора часа доселе безжизненный гигантский железный трюм с сотнями автомобилей перестал трястись мелкой дрожью, стихли звуки ритмично плещущейся воды за стенами нашего судна, но зато трюм наполнился корабельными людьми в синих комбинезонах, владельцами легковых машин - с детьми, женами и сумками - водителями дальнорейсовых грузовиков, как мне сказал Водила, из всех европейских стран. Тут были немцы, итальянцы, французы, испанцы, голландцы и какие-то скандинавы. Что это такое - я так и не понял. А Водила не объяснил: был занят подготовкой документов для немецкой таможни и паспортного контроля. Но это я только про "скандинавов" не понял. Всех остальных-то я знал по рассказам Шуры и по телевизионным передачам, которые мы с моим Плоткиным обычно смотрим по вечерам, свободным от Шуриных сексуально-половых и литературных упражнений.
Еще недавно безмолвный трюм заполнился гулом голосов, матюгами синих комбинезонов, лязганьем падающих отстегнутых цепей, которые удерживали автомобили на качающемся железном полу трюма, хлопаньем дверей и багажников машин, рычанием двигателей...
– Гляди, Кыся, вперед, - сказал мне Водила.
– Сейчас аппарель опустится. По первому разу картинка - зашибись!
Мы сидели в кабине нашего грузовика. Водила - на своем месте, за рулем, я - на своем, пассажирском. Я посмотрел вперед, куда указывал мне Водила, и вдруг увидел, как перед нами, между высоченным потолком и огромной стеной трюма, неожиданно появилась узкая голубая полоска чистого неба. Полоска стала медленно, но неуклонно расширяться, все больше и больше заливая мрачноватый железный трюм утренним солнечным светом.