Лабиринт. Книга 2

Грушевицкая Ирма

– Нисколько в этом не сомневаюсь.

– … моего племянника Алекса Стенхоупа и его девушку Мэрилин.

"Его девушка Мэрилин". Ну, пусть Мэрилин для этого Алекса "его девушка". А для него – его Мэри. Ягодка.

Которая, мать её, даже взгляд на него не подняла. Прижалась к этому, для которого она "его девушка" и смотрит перед собой. Что такого интересного в пуговице на смокинге Роберта? А на его галстуке, с которым она поздоровалась кивком.

Ты меня, что ли боишься, ягодка?

Мэтт едва сдерживался,

чтобы не сорваться и не схватить Мэри, заставив взглянуть на себя. Потому и обратился к ней по имени, чтоб глаза увидеть.

– Добрый вечер, мисс Рейнольдс.

– Здравствуйте, мистер Крайтон.

И опять, не глядя.

Да что же это такое! Ты же была такая смелая, когда от меня уходила! И когда пришла ко мне тоже была смелая. Ну, же, Мэри, что с тобой? Неужели, вот этот вот улыбающийся группиз в голубом пиджачке превратил тебя в эту запуганную мышь?

– Вы знакомы?

Если бы не это радостное ожидание в голосе, он бы сдержался. Он бы правда сдержался. Смог бы.

А захотел бы?

 – Мисс Рейнольдс какое-то время работала в "Тринко". – Я был её первым. Она навсегда моя, слышишь ты, утырок? Я сделал её женщиной. Её первые оргазмы – мои. – Затем, как я полагаю, сочла мою компанию недостаточно перспективной для продолжения карьеры. – Теперь они – твоя прерогатива. Но это не продлится долго, обещаю!

И вот тут это произошло. Огромные фиалковые глаза Мэри воззрились на него с предостережением, и у Мэтта реально сорвало крышу. Она его предостерегает, чтобы он что? Лишнего не сказал? А с какого хрена ему это делать? О чувствах других забоится? А об его чувствах в своё время почему не озаботилась, а, "его девушка Мэрилин"? Встряхнуть бы сейчас тебя за эти голые плечики и трясти, пока не скажешь правду.

Кое-как Мэтту удалось унять ярость во взгляде. А вот желание оттолкнуть стоящего напротив смеющегося племянничка стало просто нестерпимым.

– Скажете тоже! Если бы не переезд в Нью-Йорк, Мэри вряд ли сделала бы такую глупость.

– Насколько я знаю, с первой работы тебя уволили незадолго до смерти Вайолетт. – Вмешался в разговор Роберт. – Что за Вайолетт? – Или это была другая компания?

– Нет, это моя компания. – Я во всём разберусь. – Увольнение мисс Рейнольдс – недоразумение, которое быстро разрешилось. – Докопаюсь до сути. Выясню и верну ягодку себе. – Уезжать необходимости не было.

Мэри сжалась как от удара, и Мэтт про себя чертыхнулся. Он что, сказал это вслух?

– Простите, я ненадолго вас оставлю. – Тихо, но твёрдо.

– Опять сбегаете, мисс Рейнольдс? – Ты же понимаешь, что теперь это бесполезно, малышка?

– На этот раз вынуждено, мистер Крайтон.

А в тот раз что, по доброй воле? Сама?

Внутри Мэтта всё оборвалось.

Вот, значит, как. Значит, всё так и есть – сочла его бесперспективным. Захотела – пришла. Захотела – ушла. Лишилась девственности на его простынях, вошла во вкус, неделю потрахалась и убежала?

Догадываться, что так и было – это одно, а вот знать

наверняка – совсем другое. Его использовала маленькая девчонка. Пигалица, с вызовом задравшая вверх подбородок. Она стала старше, ещё красивее – сногсшибательно красивее, – но эти фиалковые глаза больше не смотрят на него с предвкушением. Они не сияют. Они закрыты. Может, и не открывались никогда, он всё себе придумал. Придумал её – его Мэри. Ягодку. Которая со спокойной душой снова от него уходит. Снова, но на этот раз её уход он видит.

"Голубой" хрен не останавливается ни на секунду. Говорит и говорит, вовлекает в беседу Роберта. Мэтт смотрит на них, но не видит. Отвечает невпопад. Или впопад. Судя по довольной роже "голубого", последнее. Они вместе идут в банкетный зал. Хорошо, что у них разные столики – он бы не смог сидеть рядом с ней. Физически не смог бы. "Голубой" вырывает обещание увидеться после ужина, а вот Роберт долго и внимательно смотрит на него прежде, чем произнести следующую странную фразу, которая в очередной раз за вечер выбивает у него почву из-под ног:

– Теперь я понимаю, почему она раз за разом ему отказывает. Не дай ей об этом пожалеть.

Глава 12

Мэри никогда не была истеричкой. Не то что не позволяла себе, скорее, не умела и не знала, как это – истерить. Но то, что сейчас с ней происходило, иначе как истерикой не назовёшь. Хорошо, что в этом заведении туалетные кабинки были изолированными и довольно просторными – с отдельным умывальником, большим зеркалом и небольшой кушеткой. Мэри проскользнула в одну из таких кабинок, заперлась и только после этого отпустила себя.

Рыдания раздирали горло, так, что ей пришлось за него схватиться, будто оно и вправду скоро разорвётся. Невозможно было сделать вдох, не получалось просто. Она вдыхала, вдыхала и не могла протолкнуть воздух через постоянные всхлипы. Ноги подкосились, и девушка кулём свалилась на пол, обхватила себя за плечи, раскачиваясь из стороны в сторону.

Оставшаяся в груди половинка сердца почувствовала хозяина второй его части, и изо всех сил тянулась к нему в желании снова стать цельным. Она билась и стенала в груди, не понимая, что тому на неё плевать.

Перед глазами Мэри стояло перекошенное от ярости лицо Мэтта, и ярость эта была направлена на неё. А что же такого она сделала, Мэри действительно не понимала. И эта его фраза: "Опять сбегаете, мисс Рейнольдс?" Это что же получается, Мэтт злится, что она от него ушла? До сих пор? Да ладно!

На что злиться-то? На то, что она освободила их обоих от пытки неловкостью перед лицом неизбежного расставания. Не настолько же он глуп, чтобы не понять, что этот превентивный шаг спас их обоих от унижения. Или это уязвлённое самолюбие? Игрушка ушла от того, кто ею ещё не наигрался? Было от чего истерить. Было от чего сходить с ума.