Лабиринт
Шрифт:
– Я мог бы к нему подъехать. Отец очень на него рассчитывал.
– А я бы не рассчитывал. Скажу тебе откровенно: Куньялю уже память изменяет. Кто у тебя там еще?
У меня больше никого не было. Я огорчился.
– Значит, остаются де Вое и Риго. Достаточно.
– Вы так считаете?
– Конечно. Дело несложное. Но деликатное. Не надо поднимать вокруг него слишком много шуму. Это могло бы только снизить шансы на успех. Ты куда-нибудь уже обращался?
– Нет. Только к вам.
Он предложил мне рюмку вина. Сам тоже выпил. Потом задумался.
– Напиши отцу де Босу, - сказал он наконец.
– Так же,
Или напиши, что ты находишься здесь и завтра с утра позвонишь.
Да, так проще всего.
Придуманный им ход и вся эта тактическая схоластика рассмешили его. Но тотчас он снова заговорил с прежней серьезностью:
– И расскажи ему все. Он человек дальновидный и осторожный. Для меня. например, его мнение будет авторитетным.
Однако пока я бы не относил мемориала.
– Он не годится?
– С чего ты взял? Очень хорош.
– Тогда почему же9
– Он по-своему хорош. Только, быть может- понадобятся другие аргументы. Ведь дело можно представить на тысячи ладов.
Сперва надо знать, каковы IBM настроения и что монсиньоры в данном вопросе готовы считан, истиной. Нам отнюдь не следует навязывать свое мнение. Мемориал пюсго отца должен подтвердить их точку зрения, то есть точку зрения тех лиц, относительно которых у нас будет уверенность, что они к нему благоволят.
Понимаешь?
– Не вполне. Но, разумеется, я подчиняюсь.
Он взглянул на часы.
– Гляди-ка, скоро час. Ну и заболтались мы!
Я встал, чтобы попрощаться. Он удержал меня. Объяснил, что обедает в городе, поскольку жена увезла кухарку в Остию.
Посоветовал мне позвонить в пансионат и предупредить, что я не вернусь к обеду. А затем спросил, куда бы мне хотелось пойти. Я засмеялся, ведь я не знаю римских ресторанов. На это он возразил, что мой отец знал все рестораны, понятно из числа лучших, и, наверное, мне о них рассказывал. Я вспомнил несколько названий, которые отец чаще всего упоминал. Синьор Кампилли одобрительно кивал головой, когда я произносил эти названия.
– Превосходно!
– говорил он.
– Превосходно!
Он успокоился, со лба исчезли морщины.
Образ моего отца-любителя итальянских ресторанов-в данном случае тоже связывался с далекими временами и, должно быть, вызвал у Кампилли приятные ассоциации. Он пришел в хорошее настроение, выбор его пал на первый из названных мною ресторанов. Он позвонил лакею, сказал, что уходит. А когда тот исчез за дверью в приемную, синьор Кампиллн протянул руку к лежавшему на письменном столе конверту, видимо заготовленному до моего прихода.
– Возьми, - сказал он.
– У меня старые счеты с твоим отцом.
Поэтому не смущайся.
Никаких счетов у них не было. Я хорошо это знал. Кампилли просто избрал такую форму. Я поблагодарил.
– Когда истратишь их, сообщи, - добавил он.
– Если бы мое дитя оказалось без денег, твой отец тоже ему помог бы. Я надеюсь, что ты будешь смотреть просто на такие вещи.
Мы обнялись. Я спрятал конверт. Перед уходом мы пошли в ванную вымыть руки. Мы шли и шли, тогда только я понял, какая огромная вилла у семейства Кампилли. Ванная тоже была большая. В ней могла бы уместиться вся наша торуньская квартирка. Из окна, выходившего в сад, открывался бесконечно далекий ландшафт, тот самый, которым я вчера любовался с угла виале и Кливо-делле-Мура Ватикане.
Ресторан
Наконец мы сели. Вино Кампилли выбирал так же старательно, как столик. Наполнив бокалы, чокнулся со мной, выпил за здоровье отца и за успех его дела. Но о деле мы больше не говорили. Он не хотел. Раза два я пытался возобновить разговор на эту тему, но Кампилли уклонялся. Обрывал меня, говоря:
– Теперь важнее всего побеседовать с де Восом; интересно, что скажет отец де Вое.
Мне хотелось использовать пребывание в Риме для моих научных занятий, и я намекнул на это. Работая над моим "Польским судебным процессом XVI века", я наткнулся во Вроцлаве на любопытный документ - послание испанской Роты ', адресованное вроцлавской курии. Послание, снабженное печатью, которая дала мне повод для размышлений. Я обнаружил, что некоторые ее детали могут разрешить спор, тянувшийся целые десятилетия, - спор о происхождении названия папского трибунала: Рота [Рота-высший церковный трибунал католической-церкви.]. Нужно было исследовать ее печати на самых старых документах. Из литературных источников я знал, что печати хранятся в Ватиканской библиотеке. Я вкратце рассказал об этом Кампилли и спросил, не может ли он оказать мне содействие, поскольку я слышал, что полякам, приезжающим из Польши, чинят препятствия. Он посоветовал мне и с этой просьбой обратиться к отцу де Восу. Сказал, что сам по себе вопрос пустяковый, но, если им займется де Вое, профессор, ученый, это будет выглядеть более естественно. Мы выпили также и за успех моих планов.
IV
Выспался я отлично. Проснулся, не чувствуя лихорадочной дрожи, не покидавшей меня со дня приезда, и без той слезинки, которая то и дело пробегала от сердца к глазам, щекотала веки и в любой момент готова была выползти наружу. Я думал, что это вызвано натиском воспоминаний и разных ассоциаций, а это была просто усталость. Исчезло также волнение, естественное в моем положении, но еще подхлестываемое усталостью.
Одевшись, я первым делом позвонил по телефону. Вчера, как и советовал мне Кампилли, я оставил письмо на пьяцца делла Пилотта, где находится Грегорианский университет и где живут его профессора. Кампилли продиктовал мне письмо и подвез на пьяцца делла Пилотта. Он предложил подвезти меня до самой "Ванды". Я отказался. Передав письмо, я вволю погулял. Сперва решил обойти университет, а вернее огромный четырехугольник дворцов, церквей и садов, в которых он размещен. По пути то и дело встречались колоссальные лестницы. У меня спирало дыхание. От вида этих лестниц и от восторга, потому что весь ансамбль действительно очень внушительный. Особенно со стороны Квиринала. Нечто сказочное!
Я разыскал в записной книжке номер, который тоже дал мне Кампилли. Набрал. Пока я стоял у телефона, перед моими глазами высилось здание университета. Лестница, вестибюль и дежурная комната, где сидели два молоденьких иезуита: один в справочном окошке, другой-у телефонного коммутатора. Ему-то теперь я пытался по буквам назвать свою фамилию. Безуспешно.
– Скажите, пожалуйста, отцу де Восу, - сказал я тогда, - что звонит тот поляк, который вчера оставил ему письмо.
– Понимаю.