Лабиринт
Шрифт:
Мы перешли в кабинет. Кампилли понял, какие чувства я испытываю. Я сразу это заметил. Тон его стал еще более сердечным. Но во время первой беседы мы уже сказали друг другу все, что могли сказать, и теперь разговор не клеился. К счастью, мне на помощь пришел отец де Вое, вернее, мой утренний визит к нему, о котором я и принялся рассказывать.
– Ах, значит, он тебя сразу принял, - оживился Кампилли.
Он еще больше обрадовался, узнав, что я разговаривал с де Восом почти два часа.
– Это очень хорошо, - повторил он несколько раз.
– Очень, очень хорошо.
Я
Кампилли считал, что это тоже не имеет значения. Важно то, что он велел оставить номер моего телефона.
– Знаешь, чего я боялся?
– признался Кампилли.
– Как бы он не отослал тебя в коллегию адвокатов Священной Роты или прямо в Роту, по уставу.
– К монсиньору Риго?
– Не к монсиньору Риго. а в Роту, не к определенному лицу, а в ведомство. И это означало бы, что он умывает руки.
Обе эти фразы он произнес медленно, ставя акцент на словах "ведомство", "определенное лицо".
– Если бы он тебя направил прямо к монсиньору Риго, было бы еще лучше. Ты сослался бы на де Воса, и, таким образом, он как бы шефствовал над тобой во время беседы с Риго. Однако довольствуйся достигнутым. Он тебя не сплавил. Не отстранился oi дела твоего отца.
Это разъяснение меня обрадовало. Но от дальнейших рассуждений Кампилли меня попеременно кидало то в жар, то в холод.
Свои мысли он излагал без стеснения, полагая, вероятно, что его недавняя осторожность уже потеряла актуальность. Однако я нервничал, мне трудно было полностью разделить его позицию.
– Это хорошо, очень хорошо, - говорил Кампилли, - признаюсь тебе, что у меня были серьезные опасения. Дело твоего отца очень деликатного свойства. В игру вступает епископ, одного этого уже достаточно. И к тому же особое положение епархии-она находится не здесь, у нас, а по ту сторону! Да, закон, безусловно, на стороне твоего отца. Но что с того! Ведь на спор, о котором мы говорим, никто не станет глядеть под этим углом. Спор разыгрывается в вопиюще сложных условиях, тут примешана и политика, и не только политика; так что естественный импульс, импульс здравомыслящего человека, которого хотят втянуть в эту кляузу, побуждает его быть подальше от нее. Я такой же адвокат, как и твой отец; защищая твоего отца, я защищаю свои права согласно инстинкту профессиональной солидарности. И все же поверь мне, что, если бы не дружба с твоим отцом, старая, крепкая дружба, я поспешил бы отделаться от тебя, явись ты ко мне в качестве незнакомого молодого человека, сына неизвестного мне коллеги. У меня прочное положение в Ватикане, я не лишен адвокатского нерва, и, несмотря на это, я повел бы себя именно так, как сейчас откровенно тебе о том
На этом он закончил свое рассуждение-вероятно, потому, что заметил мою растерянность. Он полез в шкафчик с напитками и не поленился сходить на кухню за рюмками. А затем еще раз подвел итог своим впечатлениям.
– Ты поставил ногу в стремя. Ты пока еще не сидишь в седле, еще не едешь, и неизвестно, куда приедешь, но нога твоя в стремени.
Потом мы с четверть часа говорили о других вещах. О пансионате "Ванда", об отношении синьоры Кампилли к приезжим из Польши, в частности о том, как она отнеслась ко мне, и, наконец, о Ватиканской библиотеке. Что касается пансионата, который Кампилли в прошлый раз хвалил, то теперь он осудил мой выбор. В пансионате он никогда не был, однако слышал о нем, да и с его владельцами время от времени встречался.
Кампилли советовал мне от них переехать, выбрать отель получше и не такой скучный. Его беспокоило, что из-за "Ванды" у меня сложится ложное представление о Риме и будет испорчено впечатление от поездки.
– У пансионата безупречная репутация, - говорил он.
– Иногда даже полезно пожить под столь почтенной крышей. Но в твоем положении это не обязательно.
О жене он сказал:
– Она, безусловно, относится к тебе так же сердечно, как и я, и при обычных обстоятельствах показала бы тебе это. Но в твоем положении ты должен понять ее настороженность. Она и католичка, и полька. Впрочем, я передам ей наш разговор.
Многого это не изменит, но по крайней мере она убедится, что я был прав, уверяя ее, что она может тебя принять в своем доме.
Затем он дал мне записку в Ватиканскую библиотеку-после того, как узнал, что я от волнения забыл попросить об этом отца де Воса. Я его от всего сердца благодарил.
– Нет ничего проще, - сказал он.
– Дон Паоло Кореи, от которого зависит допуск в библиотеку, мой хороший знакомый. Я направлю тебя лично к нему, добавил он и весело рассмеялся, видимо вспомнив, что он мне говорил о разных способах обращения с просителями.
VI
"Дон - значит священник", - думал я, вспоминая, что в различных итальянских новеллах и романах это словечко присоединяется к именам приходских священников и викариев. Однако на следующее же утро, придя в библиотеку, я увидел в указанной мне комнатке пожилого господина в черном костюме, с розетками двух орденов в петлице, заметил большой перстень с печаткой на его пальце и решил, тоже на литературной основе, что, очевидно, передо мной сидит аристократ, которому по праву полагается титул "дон".
Я вручил ему записку от синьора Кампилли. Он взглянул на нее, прочитал, еще раз взглянул, наконец внимательно посмотрел на меня, что-то соображая. Комната, в которой мы сидели, была маленькая, стены ее, увешанные потемневшими картинами, по большей части изображавшими различных князей церкви, пап и кардиналов в старинных одеяниях, казались совсем темными. Дон Паоло Кореи вертел в пальцах визитную карточку Кампилли.
Голова у Кореи была большая, сложение крепкое, только глаза подведены огромными синими полумесяцами.