Лабиринт
Шрифт:
– Толик, – сказала мама, – сынок, ты один можешь его вернуть! Ты один… – Она перевела дыхание. – Ты должен написать… Снова…
Толик вскочил со стула и отбежал в сторону. Кровь отхлынула у него от лица.
– Что! – прошептал он с ужасом. – Что?..
– Одного письма мало. Надо написать. Тогда он вернется. Он обязательно вернется, – лепетала мама, поднимаясь с колен, и Толику вдруг показалось, что это не мама, а бабка, помолившись своим иконам, подходит к нему.
– Что ты говоришь? – крикнул Толик. – Как тебе не стыдно?
Его
– Неужели ты не понимаешь? – крикнул Толик, но мама перебила его.
– Я понимаю! – воскликнула она. – Я понимаю, что виновата, но, Толик, главное – его вернуть! Как угодно, только вернуть! Слышишь! – Мама тяжело дышала, будто гналась за отцом, и руки у нее тряслись. – Если он вернется, все будет по-другому… По-другому! Я обещаю!
Толик представил, как он выводит жалобу про отца, и весь содрогнулся. «Нет, нет, – решил он, – ни за что!» – и вдруг вспомнил, как бабка ткнула маму в бок возле двери. Тогда он не понял, чего это топчется бабка, но сейчас – неужели?! Страшная догадка осенила его. Они сговорились! «Вот дурак, – засмеялся он сам над собой. – Еще удивлялся, что это на них не похоже – не могут договориться. Похоже! Договорились, все в порядке».
– Как не стыдно! – крикнул Толик, ожесточаясь. – Еще обещаешь! Да это бабка тебя уговорила!
Он думал, мама станет отпираться, опять плакать, но она вытерла слезы и сказала горько:
– Бабушка велела мне тебя заставить… Но как заставить? Бить? Бить тебя я больше не дам. Поэтому я прошу. – Она подняла голову. – Хочешь, опять на колени встану?
Толик молча рванулся к вешалке и схватил шубу.
– Сынок, – закричала она и схватила его за плечи. – Сынок, неужели ты не хочешь, чтобы папа вернулся?
Мама плакала навзрыд, плечи ее тряслись, а Толик вырывался. Вдруг она оттолкнула его и закричала пронзительно, будто тонула:
– Уходишь! Уходишь! Уходи, эгоист! Вы оба с отцом такие! Только о себе думаете!
Он пришел в себя на улице. Шуба торчала под мышкой, и, странное дело, было совсем не холодно. Только что его колотила дрожь, а теперь стало жарко. Толик оделся. «Ни за что! – подумал, успокаиваясь. – Ни за что в жизни, пусть хоть пытают!» Он решил это давно, окончательно, и тут никаких сомнений быть не могло – он без того проклинал самого себя, презирал, как только можно презирать самого подленького и зряшного человека. «С меня хватит!» – сказал он сам себе твердо. Но легче от этой твердости не стало.
Перед глазами была мама – некрасивая, опухшая, жалкая. Она унижалась перед ним, Толиком, она умоляла, она действительно верила, что письмо поможет. Не помогло одно, поможет другое – лишь бы отец вернулся, всеми правдами и неправдами.
«Ах, мама, – мучился Толик. – Но разве можно неправдами? Разве можно надеяться на чужих людей? Как могут они заставить
Толик остановился. «Но она обещала. Обещала, что, если отец вернется, все будет по-другому…» Он ухмыльнулся. Если бы было все так просто – написал жалобу, отца заставили идти домой, он возвращается, а дома все по-другому. Баба Шура его с хлебом-солью встречает. Низко в пояс кланяется. Как бы не так! Жди!
Все это было правдой, но мама – мама не выходила из головы. Она умоляла. Она так просила Толика. И ее лицо, враз ставшее таким ужасным, стояло перед глазами.
На углу Толик остановился. Поблескивая серебряным гербом, под светом фонаря отливал оранжевым почтовый ящик. Сюда бросила жалобу на отца баба Шура.
Толик подошел к ящику, потрогал его осторожно. Сколько писем сюда входит? Тысяча, наверное, вон какой он здоровый. И неужели из целой тысячи одно не может потеряться?
Сзади скрипнули тормоза. Толик обернулся. Из красного «Москвича» вылезал забавный бородатый парень в шляпе с пером. Парень был молодой, а борода у него выросла уже густая, пушистая, как у колдуна, и колдун пел смешным голосом неколдовскую песню:
Го-о-ри, огонь, ка-ак Про-метей!Го-о-ри, огонь, ка-ак Про-метей!Под мышкой у парня торчал свернутый мешок с железными краями. Распевая, бородатый подошел к ящику, развернул мешок, как-то хитро всунул его в дно и вдруг сказал вежливо Толику:
– Здравствуйте!
Толик улыбнулся и стал смотреть, как распухает мешок, вставленный в ящик. Он рос на глазах, словно удав, глотающий кроликов. Письма шуршали, падая в мешок, а бородатый парень прислушивался, как музыкант, к этому звуку и улыбался сам себе.
Очень ловко парень в шляпе оторвал мешок от ящика, задиристо подмигнул Толику и сказал тем же тоном:
– До свидания!
Парень уходил, напевая свою песенку, и Толик вдруг почувствовал, что должен остановить его.
– Скажите! – крикнул Толик. – А бывает, что письма теряются?
Сердце часто-часто стучало в Толике; он ждал, что ответит забавный парень, потому что от этого зависело очень многое; он смотрел на бородача действительно как на колдуна, и человек в шляпе с пером его не подвел.
– Чего не бывает, – сказал он, садясь за руль «Москвича», – на белом свете!
Машина фыркнула, взвизгнула колесами и исчезла, словно привидение. Толик подошел к ящику и посмотрел на его дно. Дно было железное. Толик пошевелил его, дно не поддавалось. Толик постучал по нему.
Ящик отозвался глухим, старческим голосом.
4
У ворот Толика окликнула тетя Поля. Она сидела на лавочке, кого-то, наверное, поджидала, и нос у нее посинел от холода.