Лабиринт
Шрифт:
Не дожидаясь ответа, бородач выпустил Толика и вдел под ящик свой мешок. Мгновеньем позже он выдернул мешок обратно и, как фокусник в цирке, перевернул его. К ногам Толика вывалился комок дымящихся, обгоревших писем. Парень затопал по нему ботинками, дым перестал валить, но от грязных, скоробившихся, пожухлых конвертов уже не было проку.
Все это время – пока парень открывал ящик, махал мешком, тушил письма – Толик стоял рядом и не шевелился. Он мог бы убежать, десять раз убежать, тем более что почтарь стоял к нему спиной, но не тронулся с места.
Он не крикнул, не заругался, он просто долго смотрел на Толика, потом наклонился и приблизил к нему свое лицо.
– Ты зачем? – спросил он, все удивляясь. – Ведь это письма, понимаешь? Кто-то кому-то писал, надеялся, будет ждать ответа, а ты сжег… Понимаешь?..
Парень говорил негромко, вглядываясь в лицо Толика, стараясь понять, зачем он поджег письма, и Толик уже открыл рот, чтобы объяснить. Сказать, как ждал он вчера веселого парня, а приехал тот толстяк, равнодушная квашня. Сказать все как есть. В конце концов почтарь имеет право узнать правду…
Толик уже открыл рот, чтобы рассказать парню все как есть, и вдруг увидел Женьку.
Она высовывалась из-за плеча почтаря и, щурясь, строго, как Изольда Павловна, вглядываясь в Толика.
«Привет!» – тоскливо подумал Толик, и в нем что-то оборвалось. Говорить с парнем при Женьке, выкладывать все как есть при этой шпионке он бы и под пыткой не согласился.
А почтарь не успокаивался.
– Ты зачем? Зачем? – спрашивал он, начиная злиться и слегка встряхивая Толика за плечо.
– Просто так, – дрожа, сказал Толик.
– Ах, просто так! – взорвался почтарь. – С ним, как с человеком, а он, оказывается, просто так! Ничего себе просто так!.. За просто так сжег кучу писем!..
Парень все раскалялся и раскалялся, а Женька все мельтешила за ним, не уходила – как же, ждите, уйдет она! Наконец бородач перестал возмущаться и потребовал:
– А ну говори, где живешь? Где учишься?
Спросил он это тихо, спокойно, но с решимостью. Наверное, теперь Толик казался ему хулиганом, ни больше ни меньше – малолетним вредителем, которого надо решительно остановить, иначе будет хуже.
Толик в ответ понурил голову, затоптался на месте – это было мертвым делом допытываться у него, где он учится и, того хуже, где живет, но вперед сунулась Женька. Правда, пока она молчала. Услышав вопрос парня, ступила на шаг ближе, держа за спиной портфель и непринужденно его покачивая, но от нее можно было всего ждать, и Толик погрозил ей сбоку кулаком, чтоб она не вздумала сунуться.
Это все и решило. Женька фыркнула и сказала:
– Подумаешь, какой! – И, помолчав, вроде бы даже подумав, а не с бухты-барахты, прибавила, обращаясь к парню: – Дяденька, он у нас учится. Вон в той школе…
Бородач крепко ухватил Толика за плечо, и они пошли на расправу.
Предательница Женька бежала впереди, показывала дорогу, а приблизившись к школе,
Едва только парень вместе с Толиком переступили школьный порог, их встретила каменная Изольда Павловна.
Она сверлила Толика презрительным взглядом.
«Ну все!..» – подумал Толик.
8
Толик брел по улице, вспоминал побледневшее лицо Изольды Павловны, вспоминал, с какой злостью сказала она: «Завтра без матери не приходи!» – и не знал, куда ему деться.
Дома было противно, шляться по городу тоже нельзя – еще встретишь отца.
Толик зашел в гастроном, от нечего делать прошелся мимо длинных прилавков с гнутыми стеклами и решил, что, пожалуй, так и станет ходить по разным магазинам, пока их не закроют.
Толик бывал в магазинах не часто – бабка ходила туда сама, не доверяя ему денег, или, на худой конец, посылала мать, но каждый раз, когда он туда заглядывал, в голову почему-то приходила все время одна и та же мысль.
Есть ли люди, думал он, которые все, что лежит за гнутыми стеклами – палки колбас и буханки сыра, и горы конфет, разных причем – всех сортов! – и бутылки вин, толпящиеся на прилавках, и банки разных-разных компотов с иностранными буквами, могут сразу купить? Сразу и много!
Ведь вот говорят – коммунизм, коммунизм… А коммунизм что? Изобилие. Изобилие – когда всего у тебя полным-полно, ешь – не хочу! И компоты, и сыры, и чего только нет!
Толик представлял себе, как начнется коммунизм. Всем дадут много-много денег. По целому ящику. И люди будут ходить по магазинам – набирать дополна разного добра. И потащат все это домой. И будут рубать, пока не надоест. А когда надоест им лопать, некоторые люди исчезнут. Совсем исчезнут или перевоспитаются – кто их знает, но не станет их, словом.
И бабки не будет, главное. Помрет. Зачем ей жить, когда все будет? Она, поди-ка, и сама не захочет. Какой смысл? Деньги в бумажник свой складывать не надо. Копейки от сдачи считать, которую мама принесет, тоже не надо. Отца заставлять, чтоб из-за денег на другую работу шел, тоже незачем, – денег навалом и без того будет, знай работай себе отец где больше нравится. Что тогда делать бабке? Телевизор смотреть только и остается. Сидеть, глаза таращить. Все командирство бабкино сразу выйдет, как из воздушного шарика газ. Обмякнет бабка, сморщится и помрет!
Толик шел вдоль прилавков, как по длинной съедобной улице, улыбался своим мыслям, поглядывал на еду, замедляя шаг в «сладких отделах».
Вон «Раковая шейка», по двадцать восемь копеек за сто граммов, а соевые батончики по восемнадцать. Есть и чеховские конфеты, «Каштанка» называются. Чехов такие конфеты любил, а потом так и собаку в своем рассказе назвал. Вообще-то, может, и наоборот, но все равно. Толик бы не отказался попробовать, какие они на вкус, «Каштанки».
Да что там! Можно бы и вон тех подушечек, по 10 копеек сто граммов, пососать, но нет у него денег. Даже гривенника.