Лабиринт

Мосс Кейт

Его слова не тронули Педро.

— Единственная надежда для тебя — примириться со Святой Матерью Церковью. Ты ровня всем северным баронам, которых привел с собой аббат, и они обойдутся с тобой с честью, если ты согласишься загладить свою вину. Если же ты хоть на минуту дашь им основание думать, что разделяешь мысли еретиков, хотя бы сердцем, а не поступками, — они сокрушат вас. — Король вздохнул. — Ты в самом деле веришь, что можешь выстоять, Тренкавель? Вас превосходят стократно!

— У нас достаточно провизии.

— Съестного,

да, но не воды. Реку вы потеряли.

Элэйс заметил, какой взгляд бросил ее отец на виконта. Он явно опасался, что тот дрогнет.

— Я не хотел бы отвергать твой совет и лишать себя твоей благосклонности, однако неужели ты не видишь, государь, что им нужны не наши души, а наши земли? Эта война ведется не во славу Господа, а ради утоления людской алчности. Эта армия захватчиков, сир. Если я провинился перед церковью — и тем самым перед тобой, государь, — я готов просить прощения. Но я не давал вассальной клятвы ни графу Неверскому, ни аббату Сито. У них нет ни духовного, ни мирского права на мои земли. Я не отдам свой народ на растерзание французским шакалам по столь низкому обвинению.

Элэйс захлестнула гордость, и по лицу отца она поняла, что и он разделяет ее чувства. Даже король, казалось, дрогнул перед мужеством и стойкостью Тренкавеля.

— Благородные слова, виконт, но слова тебе теперь не помогут. Ради блага твоих людей, которых ты любишь, позволь мне хотя бы передать аббату Сито, что ты выслушаешь его условия.

Тренкавель подошел к окну и выглянул наружу.

— У нас не хватит воды, чтобы снабдить и Шато, и город?

Отец Элэйс покачал головой:

— Не хватит.

— Хорошо. Я выслушаю аббата.

Только руки, белые, как камень подоконника, показывали, чего стоят виконту эти слова.

Тренкавель долго молчал после ухода короля Педро. Он остался стоять, глядя, как солнце покидает небосвод. Только когда были зажжены свечи, он наконец сел. Пеллетье распорядился принести с кухни еды и вина.

Элэйс не смела шевельнуться из страха, что ее обнаружат. У нее затекли руки и ноги, стены словно сдвигались, сжимая ее, но приходилось терпеть. Под занавеской она видела иногда ноги отца, расхаживавшего туда-сюда, и временами слышала тихие голоса.

Педро Арагонский вернулся к ночи. По его лицу Элэйс мгновенно поняла, что переговоры не принесли удачи. Она пала духом. Провалилась последняя возможность вынести трилогию из города до начала серьезной осады.

— Ты принес вести? — спросил виконт Тренкавель, вставая ему навстречу.

— Не те, какие мне хотелось бы принести, виконт, — отозвался король. — Я чувствую себя оскорбленным, даже передавая столь оскорбительные слова.

Он принял поданную ему чашу и одним глотком осушил ее.

— Аббат Сито дозволяет тебе и двенадцати людям по твоему выбору беспрепятственно покинуть город в эту ночь, унося с собой столько, сколько вы в состоянии унести.

Элэйс

видела, как сжались в кулаки руки виконта.

— А Каркассона?

— Город со всем и всеми, кто в нем есть, переходит к Воинству. Бароны желают возместить упущенное в Безьере.

Целую минуту после того, как он окончил говорить, длилось молчание.

Потом Тренкавель наконец дал волю гневу, швырнув в стену чашей.

— Как смел он нанести мне подобное оскорбление! — вскричал он. — Как смел оскорбить нашу честь, нашу гордость! Я не выдам французским шакалам ни единого из своих подданных!

— Мессире, — пробормотал Пеллетье.

Тренкавель стоял, уперев руки в бока, ожидая, пока схлынет гнев.

Затем он вновь обратился к королю.

— Государь, я благодарен тебе за посредничество и за усилия, которые ты взял на себя ради нас. Однако если ты не желаешь — или не можешь — сражаться вместе с нами — нам придется расстаться. Тебе лучше удалиться.

Педро кивнул, понимая, что говорить больше не о чем.

— Да пребудет с тобой Господь, Тренкавель, — скорбно проговорил он.

Тренкавель упрямо встретил его взгляд.

— Я думаю, Он с нами, — сказал он.

Пока Пеллетье провожал короля из зала, Элэйс воспользовалась случаем и убежала.

Праздник Преображения Девы прошел тихо. Ни одна сторона не делала первого движения. Тренкавель продолжал осыпать крестоносцев дождем стрел и ядер, в то время как на город непрерывно падали снаряды катапульт. Обе стороны несли потери, но оставались на прежних позициях.

Равнина стала похожей на бойню. Тела не хоронили, и они гнили там, где упали, раздувшись на жаре и покрывшись тучами черных мух. Ястребы и стервятники, кружившие над полем, дочиста обклевывали кости.

В пятницу, седьмого августа, крестоносцы начали штурм южного предместья Сен-Микель. Им удалось на время занять траншеи под стенами, но град стрел и камней заставил их остановиться, и несколько часов спустя они оттянулись назад, под насмешливые и торжествующие крики каркассонцев.

С рассветом следующего дня, когда мир золотился в первых лучах солнца и тонкий туман окутал склоны, где выстроились лицом к Сен-Микелю более тысячи крестоносцев, начался новый приступ.

Под бледным солнцем сверкали мечи и шлемы, щиты, наконечники пик и глаза. У каждого воина на груди был нашит лоскут с белым крестом на фоне цветов Невера, Бургундии, Шартра и Шампани.

Виконт Тренкавель занял место на стенах Сен-Микеля, плечом к плечу со своими людьми, готовыми отразить атаку.

Лучники и копейщики были наготове. Внизу стояли пешие, вооруженные топорами, мечами и пиками. В городе, укрывшись до срока за стеной, ждали шевалье.

Вдалеке послышался бой французских барабанов. Воины в такт ударяли в твердую землю древками копий, и земля отвечала глухой дрожью.