Лабиринт
Шрифт:
Он помолчал, и глаза его блеснули озорством.
— Bons Homes, скажем, даже не пытаются найти разумное объяснение деяниям злых людей. Их вера учит, что земля, на которой мы живем, — не творение благого Господа, а испорченное и несовершенное создание. Они и не ждут, чтобы добро и любовь здесь восторжествовали над противником, зная, что на нашем кратком веку этого не случится. — Он усмехнулся. — Так не странно ли, что ты, Бертран, удивляешься, встретившись со злом лицом к лицу?
Пеллетье
Симеон перехватил его взгляд, но не стал развивать тему.
— Что до моей веры, она учит меня, что мир был создан Богом и совершенен в каждой малости. И только люди, отвращаясь от слова пророка, нарушают равновесие между собой и Господом, за что неизменно, как ночь за днем, следует воздаяние.
Пеллетье открыл рот, хотел что-то сказать, но передумал.
— Эта война нас не касается, Бертран, что бы ни велел тебе долг перед Тренкавелем. У нас с тобой более важная цель. Обет, связывающий нас, должен теперь направить наши шаги и определить выбор.
Приподнявшись, он хлопнул Пеллетье по плечу.
— Так что, друг мой, сдержи свой гнев и держи меч наготове для тех битв, в которых можешь одержать победу.
— Как ты узнал? — спросил Пеллетье. — Слышал что-нибудь?
Симеон хихикнул:
— Насчет того, что ты следуешь вашей новой вере? Нет, ничего не слышал. Об этом мы поговорим в другой раз, Бертран. Я не прочь потолковать с тобой о богословии, но сейчас нас ждут более насущные дела.
Появление служанки, которая внесла на подносе горячий мятный чай и сласти, прервало их беседу. Женщина поставила поднос на столик перед ними, а сама присела на скамеечку в углу комнаты.
— Не тревожься, — успокоил Симеон, заметив, что присутствие служанки мешает Пеллетье говорить. — Эсфирь приехала со мной из Шартра. Она говорит на иврите да по-французски знает всего несколько слов. А вашего языка вовсе не понимает.
— Вот и хорошо.
Пеллетье достал письмо от Арифа и подал его Симеону.
— Я получил такое же месяц назад, в шабат, — заговорил тот, пробежав глазами по строчкам. — Поэтому я тебя ждал, хотя, признаться, надеялся увидеть раньше.
Пеллетье сложил и убрал письмо.
— Так книги все еще у тебя, Симеон? Здесь, в доме? Надо забрать их и…
Громкие удары в дверь нарушили тишину маленькой комнаты. Эсфирь немедленно поднялась, ее удлиненные глаза тревожно вспыхнули. Симеон жестом велел ей открыть.
— Книги у тебя? — настойчиво повторил Пеллетье. Что-то в лице Симеона заставило его усомниться. — Не пропали?
— Не пропали, друг мой, — начал тот, но его прервало возвращение Эсфирь.
— Хозяин, там дама хочет войти.
Слова иврита скатывались с ее языка слишком быстро для отвыкшего слуха Пеллетье.
— Что за дама?
Эсфирь покачала
— Не знаю, хозяин. Говорит, что хочет видеть твоего гостя, кастеляна Пеллетье.
Все обернулись на звук шагов из коридора.
— Ты оставила ее одну? — недовольно спросил Симеон, торопливо вставая.
Поднялся и Пеллетье и тут же заморгал, не веря собственным глазам. Даже мысли о книгах улетучились у него из головы при виде Элэйс, остановившейся в дверях. Лицо дочери пылало, а в быстрых карих глазах смешались смущение и решимость.
— Простите меня за вторжение, — заговорила она, переводя взгляд с отца на Симеона и обратно, — но я боялась, что служанка меня не впустит.
Пеллетье в два шага пересек комнату и сжал дочь в объятиях.
— Не сердись, что я тебя не послушалась, — продолжала та уже спокойнее, — но мне пришлось прийти…
— Кто эта очаровательная девица?.. — напомнил о себе Симеон.
Пеллетье взял дочь за руку и вывел на середину комнаты.
— Ну конечно… Я забылся. Симеон, позволь представить тебе мою дочь, Элэйс. Правда, каким образом и почему она оказалась в Безьере, я сказать не сумею.
Элэйс потупилась.
— А это мой самый дорогой, самый старый друг, Симеон из Шартра, а прежде — из Святого Града Иерусалима.
Лицо Симеона скрылось за морщинками улыбки.
— Дочь Бертрана, Элэйс, — повторил он и взял ее руку. — Как я рад видеть тебя!
ГЛАВА 28
— Вы не расскажете мне историю своей дружбы? — попросила Элэйс, едва усевшись рядом с отцом на диван, и обернулась к Симеону. — Я уже просила его однажды, но тогда он был не в настроении довериться мне.
Симеон оказался старше, чем ей представлялось. Плечи у него сутулились, лицо покрывала паутина морщин — карта жизни, знавшей и горе, и потери, и большое счастье. Но глаза под густыми кустистыми бровями светились ярким умом. Курчавые волосы почти поседели, зато длинная, надушенная и умащенная маслом борода чернела как вороново крыло. Теперь Элэйс понимала, почему отец мог принять найденного в реке человека за своего друга.
Она скромно опустила глаза на его руки и с удовольствием убедилась, что не ошибалась: на большом пальце левой руки Симеон носил кольцо — такое же, как у отца.
— Ну, Бертран, — говорил между тем Симеон, — она заслужила интересную историю. Ей далековато пришлось ехать, чтобы ее услышать.
Элэйс почувствовала, как замер сидевший рядом с ней отец, и оглянулась на него. Он сидел, поджав губы так, что они слились в прямую линию.
«Только теперь понял, что я наделала, и рассердился».
— Надеюсь, ты не уехала из Каркассоны без эскорта? — проговорил он. — У тебя хватило ума не ехать в одиночку? Конечно, ты не стала бы так рисковать?