Лабрис
Шрифт:
Соорудила себе достаточно мягкую кроватку в том месте, где проснулась утром, – рядом с таинственным узором на полу.
Что же это все-таки за квест, с этими линиями? Попыталась еще раз взять предметы в центре – бесполезно. Хотела наподдать ногой, но испугалась, что сломаю о них палец. Самолетик, брелок, пряжка, кукла и лошадка казались… незыблемыми. Вросшими корнями в саму планету. На миг мне даже показалось, что, отдери я доски от пола, вещи все равно будут висеть в воздухе в этом самом месте.
Да сам узор – это же дурацкий простой лабиринт, рассчитанный на идиотов. Его и ребенок одолеет. Если посмотреть
Я чувствовала: лабиринт здесь неспроста. Как посмотрю на эти штуковины, которые лежат в середине, так сердце сжимается. То ли от боли, то ли от радости – не поймешь. Они что-то хотят мне сказать, да только вот я глухая. Не слышу, не помню… только чувствую. Хоть сердце мне оставили.
Уж не тот ли это Лабрис, который, по словам желтоглазой, должен мне помочь? Слово тоже знакомое, только вот где я его слышала?
Легла на клеенчатые матрасики, укрылась тканью зонта и стала смотреть на куколку. Она больше других создавала ощущение спокойствия и безопасности.
Тысяча отражений моего испуганного лица. Протягиваю руку и натыкаюсь на стекла. Слева, справа, впереди. Мои отражения, глупо улыбаясь, дружно протягивают руки навстречу, ощупывают стеклянные стены перед собой, теряют улыбку и растерянно оглядываются.
Это зеркальный лабиринт, где множество моих копий пытается найти выход. Мечусь из стороны в сторону, но выхода нет. Я заперта среди стекол. Но это невозможно! Как-то же мое тело попало сюда.
Меня ледяными клещами хватает за сердце и виски страх.
Где я настоящая? Вдруг я тоже лишь одна из копий, повторяю за хозяйкой ее движения, думая, что имею свободу выбора? Вдруг живая и настоящая на самом деле где-то там, отделена от меня десятками стеклянных перегородок? Поэтому и нет выхода: я лишь зазеркальный клон. Поэтому и не помню ничего – попросту не имею права на память. Она не моя. Воспоминания принадлежат той, настоящей, а я – всего лишь потерявшееся в зеркалах отражение.
Бью кулаком по стеклу, но куда там. Я не в силах разбить их. Куда ни иду, везде натыкаюсь на другие отражения. Со всех сторон на меня глядят вытаращенные от ужаса глаза с навернувшимися слезами.
Я безнадежно заблудилась в лабиринте. Может, из него совсем нет выхода, и моя судьба теперь сидеть за стеклом и повторять чужие движения?
Проснулась в холодном поту. Выдиралась из липких объятий сна с мимолетным ощущением надежды, что вот сейчас кошмар закончится и я проснусь дома в своей кроватке, рядом с родителями. Даже поверила в это на краткий миг.
Открыла
Сколько времени пройдет, прежде чем я перестану в полудреме ощущать себя дома? Прежде, чем я свыкнусь с тем, что застряла тут навсегда. Говорят, новая привычка формируется у человека через двадцать один день. Значит, осталось еще двадцать, и я буду спокойно просыпаться тут, в домике с дырявыми дощатыми стенами, и перестану плакать спросонья оттого, что меня вновь обманули ощущения.
Нет, не хочу! Не хочу здесь оставаться так долго!
И тут я замерла: голоса! В моем сарайчике! Так вот что меня разбудило!
Судя по тону – мальчишки. Двое или трое. Подростки, чуть младше меня.
Быстро села на матрасах. Мельком глянула в окно: оттуда через мутную пленку в сарай пытался прорваться яркий солнечный свет.
Шаги приближались. Из-за того, что помещение было завешено толстыми полиэтиленовыми полосами, в лучшие времена бывшими прозрачными, а ныне ставшими мутно-желтоватыми, я пока не видела, кто именно ко мне пожаловал. На всякий случай встала с импровизированной кровати, прошла немного навстречу гостям, прижалась спиной к стене и замерла.
– Может, пойдем отсюда? Рыжий говорил, что тут призраки живут. – Голос мальчика помладше. Он явно дрожит от страха.
– Рыжий – трус. Ворона каркнет – он со страху обосрется. Нет тут никого, видишь? Зато тут нас никто искать не будет. – Второй говорит более хрипло. Голос уже начал ломаться, значит, этому лет четырнадцать. Парень храбрится, но я слышала, что на самом деле он тоже трусит.
Пара мальчишек показалась из-за колышущейся на сквозняке старой клеенки. С возрастом я все-таки ошиблась. Ровесники, и обоим лет по тринадцать. Один пухленький и низенький, а второй высокий, красивый и крепкий. Когда вырастет, будет сильным и мускулистым юношей. Надо же, с виду совсем как настоящие пацаны. Почти как люди. Выдавало их только одно. Они скользили по мне взглядом и в упор не видели.
– А ты знаешь, что тут раньше было? – спросил толстячок.
– Нет. Да какая разница?
– А я слышал. Рыжий говорил, что скотобойня. Потому и пленки везде висят. Чтобы брызги крови со стен не отмывать.
Я с интересом огляделась. А что? Вполне может быть. Больше всего эти свисающие лохмотья ассоциировались у меня с затянутой пленкой операционной или хотя бы с душевой на восемь персон, но скотобойня тоже подходит. Понятно, почему этот сарайчик до сих пор никто не оприходовал под какую-нибудь кафешку.
Старший остановился и с опаской огляделся, невольно ища глазами подтверждение этих слов. Он сейчас стоял совсем рядом. Руку протяни, и можно за ухо ущипнуть. Я едва сдержалась. Соблазн был очень велик, но мне захотелось провести более важный эксперимент. Для этого им надо было преодолеть еще одну завесу из пленки и пройти метра три до того места, где я кое-как оборудовала себе место для сна. Мне было очень интересно, что они увидят на полу.
– Тут знаешь скольких убили! Говорят, что не только коров. Раньше, когда бандиты всем заправляли, здесь и людей разделывали, чтобы потом спрятать трупы. Когда вокруг так много крови, никто лишнюю не заметит, – продолжал пугать полный мальчишка, хоть и сам трясся от страха. – А теперь тут призраки убитых водятся. Вот ей-богу! Рыжий говорил…