Лабрис
Шрифт:
Немного расстроенная, развернулась и погребла к берегу. Все-таки сколько ни откладывай волнующее и вызывающее страх путешествие в ближайший поселок, но мне придется это сделать. Может, найду хоть какую-то подсказку: если не кто я, то хотя бы где оказалась.
Пока сохла на солнышке и натягивала платье, мой рациональный внутренний голос смилостивился над такой плаксой и тряпкой, как я, проснулся и подсказал, что, возможно, все не так уж и плохо. Куча людей мечтает начать жить с чистого листа, а мне, похоже, предоставили такой шанс в реальности. Кто его знает, какова была та жизнь, о которой я забыла? Может, я предпочла
Вдоль берега слева направо тянулось шоссе в два ряда. Машин на нем почти не было. Пока натягивала платье, протарахтел только один старенький грузовик. За дорогой, чуть выше, взбирался по крутому склону горы небольшой городок или, скорее даже, деревня. Отсюда она вся просматривалась как на ладони. Несколько десятков домов да кривая церквуха с дырой в куполе. Правее меня залив заворачивал широкой дугой, и километрах в двух-трех на похожем пологом склоне огромной горы виднелся уже настоящий город. До него можно было дотопать за час или даже меньше, но я пока не рискнула туда идти. Лучше посмотреть то поселение, что поближе да поменьше.
Напротив пляжа как раз был Т-образный перекресток, и указатель поворота с шоссе объяснял, что местечко напротив меня называется «Доброта». Что ж, начало позитивное.
Судя по только начавшим желтеть листьям на деревьях и кустах, я проснулась в начале осени. А когда заснула? На такие дешевые приемы пустота в памяти не купилась. Все равно не помню. А вдруг я в летаргическом сне проспала много лет? Слово-то какое выкопала в памяти – летаргический. Нет чтобы что полезное вспомнить.
Интересно, а во время комы растут? Наверняка да. Тогда вряд ли я провалялась без сознания очень долго. Своего лица я еще не видела, но руки были молодыми.
Ближайшие к воде дома оказались пусты. Закрытые ставни с замками и такие же увесистые замки на воротах. Навстречу прошла сгорбленная старуха с мутными, как у зомби, глазами. Небось слепая, да еще и глухая. Чего ее мучить вопросами?
Из двух с виду заброшенных дворов на меня начали лаять собаки. Одна сидела на цепи за высоким забором, и я ее не видела, а вот вторая кидалась на проволочную сетку с такой яростью, что, казалось, вот-вот ее перегрызет. С ощеренных клыков разлетались брызги слюны. Я отскочила подальше и постаралась поскорее миновать этот участок. Чего эта псина на меня так взбесилась? На бабку вон не лаяла.
Людей больше не встречалось. Пришлось пройти метров триста, прежде чем вышла в центр поселка, где была хоть какая-то жизнь. У фасада древнего храма на небольшой площади и протекала вся местная активность. Три старушки пытались продать хоть кому-нибудь разложенные на старых деревянных ящиках овощи. Имелась и пара магазинов – эдакие странные гибриды мелкой лавочки и супермаркета. В воздухе ощущалась всеобщая вялость и расслабленность. Никто никуда не спешил, да и особо ничего не хотел. У продавщиц, похоже, главной задачей являлось отстоять для очистки совести на этом месте до какого-то одного им известного часа и с чувством выполненного долга отправиться домой,
Странно, но я ощущала, что за мной наблюдают. Тяжелый такой взгляд, от которого спина чешется. И все же, сколько ни вертелась, никого, кто смотрел бы в мою сторону, не заметила, да и взгляд все время чувствовался где-то позади.
Возле церкви стоял прислоненный к стене мотороллер. Мельком взглянула на него, но тут же вернулась и долго пристально осматривала, пытаясь поймать какую-то важную промелькнувшую мысль. Чем-то он меня привлек же. И тут сообразила: зеркальце на руле! Жизнь с чистого листа – это, конечно, забавно, но давайте начнем сначала. Я вообще кто?
Подбежала, нагнулась и уставилась на свою физиономию.
На вид я бы дала себе лет четырнадцать-пятнадцать, хотя тут можно и ошибиться. Кто его знает, насколько быстро я взрослела. Что можно было точно сказать – я не проторчала в коме кучу лет. Ну максимум годик.
Из отражения в маленьком зеркальце на меня смотрела совершенно незнакомая худая невысокая девушка. Светло-русые длинные и уже изрядно спутанные волосы. М-да… где бы расческу найти. Еще одна ночь в сарае, и я никогда их не расчешу. Глаза светлые. Не поймешь – то ли зеленоватые, то ли голубые, то ли серые. Какой-то неоднозначный цвет. Губы тонкие и бледные.
Обреченно вздохнула. Я была явно не в своем вкусе и красавицей, к сожалению, назвать себя совсем не могла. В светлой одежде так вообще блеклая невзрачность. Учитывая лохмы на голове – просто пугало.
Плохо было то, что я себя совершенно не узнала. Но ведь у меня не было ощущения, что нахожусь в чужом теле! Руки и ноги двигались так, как давно привыкли. Думаю, окажись я вдруг в теле какой-нибудь здоровой дылды, то точно теряла бы равновесие на каждом шагу и путалась в конечностях. Нет, этот одноместный скелет определенно был моим, родным. Просто я все забыла, включая свое лицо.
Поправила волосы, мешавшиеся перед глазами, завела прядь за ухо и тут же подумала, что жест-то автоматический. Я часто так делала. Привыкла к этой длине волос и к тому, что непослушная прядка все время маячит перед лицом. Все-таки я – это я. Только пустая внутри, как коробка из-под шоколадных конфет. Упаковка осталась, а внутри пустота, и мне надо наполнить ее заново.
Почему-то мне показалось, что стекло мотороллера тонировано. Себя я видела превосходно, но вот дома на другой стороне площади были подернуты темной дымкой. Странный эффект. Жаль, а то я хотела хоть в отражении, не поворачиваясь, присмотреться и понять, откуда такое ощущение чужого взгляда. Оно же как раз с той стороны. Вдруг замечу чье-нибудь лицо в окошке, а тут какое-то темное марево все закрыло.
Отлипла от зеркала и решила обойти площадь. Унылый пожилой мужчина в грязноватой рубашке и неясного бурого цвета штанах с вытянутыми коленками все еще активно спорил с одной из старушек. Подошла поближе и вздохнула с облегчением: я понимала их речь. Больше всего боялась, что окажусь где-нибудь за границей и никому не смогу ничего объяснить. Здесь все-таки говорили на моем родном языке.
Предмет спора мне был совершенно непонятен. Речь шла о каком-то их общем знакомом. Зарежет он петуха к празднику или не зарежет.