Ладога
Шрифт:
– Ты пойдешь впереди всех, и первая стрела будет твоей.
Тут и до Аскольда дошло – не в гости идем, сползла с безусого лица беззаботная улыбка.
Они все поняли и к завтрашнему утру решат, каким будет ответ Князю. Больше мне нечего было делать в дружинной избе, да и Эрику тоже. Он вышел в завывающую пургу, а я, перед тем как шагнуть следом, еще успел услышать за спиной шепот Гундрольфа:
– Ты поплатишься, ньяр! Поплатишься!
Беляна проплакала всю ночь. За два года она научилась плакать беззвучно и бесслезно, а мне легче было бы услышать от нее обычные женские стенания. Страшно и больно было
– Мы решили. Идешь ты – идем и мы.
– Куда это ты собрался? – удивился Бегун.
– В Люболяды. – Я не хотел рассказывать ему о просьбе Эрика. К чему друзей волновать, и без того уж намаялись.
– Без нас? – еще больше удивился Бегун.
Ну как ему, неразумному, втолковать, что на бранное дело идем да на подлое – из-за Княжьего слова кровь словенскую проливать. Не поймет ведь, даже если все растолкую. А Лис без объяснений понял, встал передо мной:
– Ты изменился. Теперь ты действительно больше Олег, чем Славен. Урман своих берешь, а нас – опасаешься! Когда-то ты верил нам, что же случилось теперь? Может, пришла вместе с чужим именем в твое тело чужая душа? Кто ты? Олег или Славен?
– Погоди, – осадил брата Медведь и повернулся ко мне. – И ты не увиливай. Объясни, в чем дело.
Легко требовать объяснений. Только как их дать? Свавильд негромко кашлянул, напоминая о себе.
– Ступай к Эрику, передай ему решение хирда, – сказал я викингу.
Он, довольный тем, что может не присутствовать при тягостных разборках меж родичами, быстро исчез за дверью. Медведь все смотрел на меня – ждал объяснений. Я открыл было рот, но ничего не успел сказать, услышал ровный голос Беляны:
– Тебе, Медведь, крови мало? Повоевать хочешь? А коли со своими? Не отступишь, не помешаешь?
– Со своими… – охотник озадаченно потер затылок.
– Он за данью идет. С Эриком. – Беляна, громыхая, переставила какие-то горшки, закончила: – С мечом идет. К словенам…
Вот так – коротко и ясно. Братья вылупили глаза на Беляну, а я только и мог, что возносить хвалу ее выдержке и благоразумию.
– Я тоже пойду! – уперся Бегун.
– Дурак! – рявкнул Медведь. – Не поднимется у тебя рука на своих! Сиди дома да помалкивай!
– Славен, может, все-таки… – сникая, попросил Бегун.
Ах, какая боль терзала душу, какая ненависть ко всему этому жестокому миру, когда, накинув телогрею, рванулся от просящих глаз на двор, выкрикнул:
– Олег! Я – Олег!
В метель да мороз по двору недолго погуляешь, а в теплом хлеву всегда укромное место сыщется. В любую стужу согреет бессловесная скотина, разделит боль, глядя усталыми, уже давно познавшими жестокость жизни, глазами.
Дворовый пес Пусток, прозванный так за свою лень и неспособность к охоте, испуганно сжался в комок и зарычал на скрипнувшую дверь хлева, но, распознав во мне старого знакомца, преданно завилял пушистым хвостом и, словно все понимая, лизнул руку шершавым языком.
– Они не обиделись на тебя.
Я поднял голову. Растирая снегом
– Они все понимают и, поверь, любят тебя ничуть не меньше, чем прежде.
– До каких пор? Пока еще помнят старое? Пока надеются увидеть прежнего Славена?
– Нет. Пока ты не предашь их. – Беляна вздохнула, опустилась рядом, поправляя съехавшую с моего плеча телогрею. Только теперь я заметил, что была она без шубы, лишь в домашней одежке… Побежала за мной, не вспомнила даже о холоде… Я перекинул телогрею на нее. Она благодарно улыбнулась и продолжила: – Они знают, как тебе нелегко. Знают, что если ты идешь с мечом на своих, значит, так нужно. Знают, что только ты сможешь разобраться по справедливости меж словенами и варяжским Князем. Все знают… Просто им обидно. Потом обида уйдет, останется понимание.
Я не отрываясь смотрел на ее шевелящиеся губы. Что сделал я в своей жизни, чем заслужил ее любовь?
– Если бы они хотели идти с тобой, думаешь, ты мог бы их удержать? – Она весело тряхнула головой, словно сбрасывая тягостные думы: – Нет, им здесь нравится. Медведю по вкусу Княжий стол, Лису – новоградские девки, а Бегуну – слава лучшего песенника…
– А тебе?
Она не поняла, нахмурилась.
– Что нравится здесь тебе? Ты умеешь биться и не боишься крови. Что держит тебя?
Я впервые видел ее такой смущенной. Она покраснела и превратилась в обыкновенную робкую женщину, совсем не похожую на мою Беляну. Она скрывала что-то, но что?
– Я пойду с тобой, хотя беременной женщине не место среди воев.
Она сказала об этом так обыденно, что я даже не понял сначала, а когда осознал, вместе с радостью вошла в сердце тревога. Встала перед глазами рабыня из Руа, ее огромный, упиравшийся в землю живот, скошенные в немом крике глаза и нож викинга у белого горла. Нет, не опускаются раскаленные схваткой и напоенные кровью врагов мечи перед едва зародившейся жизнью. Боги скупы на милосердие…
– Нет! – отрезал я. – Останешься здесь и сохранишь мне сына.
Она было открыла рот – возразить, но столкнулась со мной глазами и, всхлипнув, кивнула.
– Ступай домой, – я постарался смягчить огрубевший голос, – я скоро приду.
И опять она лишь молча кивнула. Ушла, подобрав подол. Я проводил ее глазами, но она не обернулась.
Ребенок… Я не мог представить себя отцом, может, потому и радости не ощущал. Наверное, радость приходит позже, вместе с рождением маленького существа, наделенного твоей кровью. Женщины носят в себе эту тихую радость так долго, что привыкают к ней, а мужчину она оглушает, как раздавшийся среди ясного неба гром. Только не Перунова стрела летит в отцовское сердце, а громкий требовательный крик первенца…
В Валланде, в городе Руа, бегает мальчишка, мать которого видела смерть его отца, а потом на коленях умоляла дикого пришельца, показавшегося ей добрее других:
– Холег… Холег…
Знает ли малыш, зовущий сурового ярла стрыем, о своем настоящем отце? Что носит в чистой детской душе – ненависть к викингам или крохотную искру веры в добро, еще до его рождения подаренную мной его матери?
Пусток, деловито выкусывая шерсть, устроился на моих ногах, согревая их мохнатым телом. Я почесал его за ухом, но, занятый своим делом, он не обратил на мою ласку никакого внимания.