Лагерь Хауксбиль
Шрифт:
Рудигер выходил на ловлю не только чтобы добывать продукты питания, но и для науки. Очевидно, трилобиты, брошенные здесь, были представителями тех видов, которые он уже изучил. В противном случае он не оставил бы их для кухни. Его хижина была загромождена трилобитами до самого потолка, рассортированными по родам и видам. Благодаря этому занятию Рудигер оставался в здравом уме, и никто в лагере не упрекал его за такое пристрастие.
Рядом с трилобитами лежали несколько гроздьев брюхоногих моллюсков с зазубренными раковинами и груда улиток. Теплое мелководье прибрежной зоны кишело различными
– У дверей валяется пища, - сказал Барретт.
– Вернулся Рудигер и вывалил улов.
– Он мог бы кому-нибудь сказать, а?
– Наверное, когда он пришел сюда, здесь никого не было. Может, вы все соберете и отнесете в прохладное место?
– Конечно, Джим. Обязательно.
Сегодня Барретт намеревался отобрать людей для участия в ежегодной экспедиции к Внутреннему Морю. По традиции он всегда сам возглавлял этот поход, но с поврежденной ногой он и не помышлял о подобном путешествии в этом году, да и вообще когда-нибудь в будущем.
Каждый год не менее десятка физически крепких узников отправлялись на разведку, маршрут которой составлял широкую дугу, которая заворачивала на северо-запад, пока не достигали Внутреннего Моря. После этого они поворачивали на юг по такой же широкой дуге, заканчивающейся на полоске суши, где размещался лагерь. Одной из целей путешествия был сбор так называемого темпорального мусора, который мог материализоваться в окрестностях лагеря за прошедший год.
Во время самых ранних попыток организации лагеря было невозможно определить поле рассеяния как во времени, так и в пространстве, и материалы, закинутые в прошлое, могли оказаться в любом месте и времени.
Новые отправления шли все время. Их засылали в год миллиард двухтысячный до нашей эры, но появлялись они в течение нескольких десятилетий и после этого года. Поэтому даже сейчас, после двух с лишним десятилетий существования лагеря, все еще появлялись материалы, которые, по расчетам властей, должны были попасть в лагерь в год его образования. В лагере "Хауксбилль" была острая необходимость в любом оборудовании, какое только можно было раздобыть, и Барретт не упускал возможности подобрать все, что отправляли из будущего.
Была, правда, еще одна причина экспедиций к Внутреннему Морю. Они были как бы ежегодным ритуалом, центральным событием года, к которому усиленно готовились. Выход экспедиции был праздником, отмечавшим начало весны. Крепкие мужчины отправлялись пешком к скалистым берегам теплого моря, дном которого была будущая сердцевина североамериканского материка, как бы справляя нечто вроде религиозного обряда лагеря "Хауксбилль", хотя самой лирической частью его была ловля трилобитов и съедение их по достижении Внутреннего Моря.
Поход этот и для самого Барретта
Но в прошлом году у самого моря, карабкаясь по валунам, выброшенным далеко на берег катившимися без устали волнами, Барретт забрел в слишком опасное место без всяких причин, которые могли бы это оправдать, и стареющие мускулы подвели его. Часто потом он просыпался в холодном поту, чтобы не увидеть еще раз той жуткой минуты, когда, поскользнувшись и цепляясь за скалы, он стал падать вниз, а каменная глыба, появившаяся неизвестно откуда, отделилась от скалы, рухнула вниз, прямо ему на ногу, и придавила ее. Боль была непереносимой.
Ему никогда не забыть хруста ломающихся костей. Так же, как и не сотрется из его памяти возвращение домой, через сотни километров голых скал под огромным солнцем, когда его тяжелое тело болталось на ремнях между сгорбившимися спинами его товарищей. Он никогда прежде не был ни для кого обузой.
– Оставьте меня здесь, - сказал он, хотя на самом деле и не имел этого ввиду. И они знали, что это он просто извиняется за причиненные им неудобства, поэтому заявили: - Не будь дураком, - и потащили его дальше.
Им пришлось усердно попотеть, пока они несли его, и временами, когда боль утихала, позволяя ему ясно думать, он ощущал себя виноватым за то, что побеспокоил их. Уж слишком он был крупным. Если бы несчастный случай произошел с любым другим участником экспедиции, доставить его обратно в лагерь было бы гораздо легче. Он же был крупнее всех.
Барретт думал, что с ногой придется расстаться, но Квесада пощадил его и ампутацию делать не стал. Пусть нога останется, хотя Барретт не сможет дотронуться ею до земли и дать ей полную нагрузку ни теперь, ни когда-либо вообще. Возможно, было бы проще отрезать омертвевшую ступню. Но Квесада был категорически против этого.
– Кто знает, - заявил он, - а вдруг когда-нибудь нам пришлют комплект трансплантатов. Как же я тогда смогу восстановить ногу, если она будет ампутирована? Как только мы ее отрежем, то все, что я смогу сделать, это приделать тебе протез, а протезов у нас здесь нет.
Поэтому Барретт сохранил свою поврежденную ногу. Однако после несчастного случая он стал совсем иным человеком, ибо потерял не только немало крови, когда лежал на скалах на берегу Внутреннего Моря. И вот теперь кто-то другой должен будет возглавить поход в этом году.