Лапшин
Шрифт:
— Давай, если ты такая добрая, — с удивлением сказал Ханин. — Поедем.
Поехал и Лапшин. По дороге взяли с собой Адашову, долго все вчетвером ходили по душной оранжерее за Патрикеевной и смотрели, как она выбирает и препирается с садовником. Наташа ела миндаль и не поднимала глаза — она еще больше осунулась за это время, и еще больше веснушек выступило на ее лице.
На кладбище она не подошла близко к могиле, а стояла опершись плечом на ствол молодой березы и не отрываясь смотрела на Ханина, который, сидя на корточках,
Был теплый вечер, пахло влажной землей и молодыми березами, и на кладбище, где-то за еще черными, но уже покрытыми налившимися почками ветвями, смутно белели двое людей. Они ходили меж могил, переговаривались, и порой женский голос пел:
Лишь гимназистка с синими глазами…И оба смеялись.
— Ты не дави, не дави на цветочки-то! — говорила Патрикеевна Ханину. — Не жми их…
Он робко улыбался, и почему-то, глядя на него, казалось, что он сейчас замахает своими длинными руками и улетит, и в этом не будет ровно ничего удивительного, а удивительно, что он сажает цветы и сидит на корточках.
Лапшин нашел себе камень и, удобно устроившись на нем, курил папиросу, глядел то на Ханина, то на Адашову и, тоскуя, думал, что хорошо бы сейчас ехать по длинной-длинной дороге на возу и дремать.
Опять женский голос лукаво запел:
Лишь гимназистка с синими глазами…Назад ехали молча, одна Патрикеевна ворчала, и Лапшину было жалко и больно смотреть на Наташу.
Она, как давеча, ела свой миндаль, рот у нее запекся, и лицо было страдающее и злое.
Ночью Ханин трещал на машинке, а когда кончалась страница, пел:
Та гимназисточка…У него была бессонница. Он стыдился ее и, глотая веронал, говорил, что это от живота.
16
В канун Первого мая Васька Окошкин сообщил, что женится, а первого, после парада, в полной форме и даже в перчатках, пришел домой за вещами.
— Ух у тебя вещей! — говорила ему Патрикеевна, швыряя на середину комнаты носки, старый ремень и грязные гимнастерки. — За твоими вещами на грузовике приезжать. На, бери вещи! — Вещи ему подай!..
— И синий штатский пиджак, — плачущим голосом говорил Васька, — там в кармане был такой футлярчик металлический…
Лапшин и Ханин сидели на стульях рядом, и обоим было жалко, что Васька уезжает.
— Жалованье мне заплати! — сказала Патрикеевна. — В чем дело?
— И была у меня еще такая вещичка из клеенки, — ныл Васька, — что ты, правда, Патрикеевна?…
— А сам ищи! — сказала Патрикеевна. — Раз так, то ищи сам! Хошь бы десятку подарил; дескать, на, старуха, купи себе пряничков,
Она села, выставила вперед свою деревяшку и с победным видом встряхнула стриженой головой. Только что у себя в нише она выпила мерзавчик водки, и теперь казалось, что ее все всегда обижали и что надо наконец найти правду.
— Тяпнула небось, — сказал Васька, запихивая все свое добро в корзинку и в чемодан.
— На свои тяпнула, — сказала Патрикеевна. — На твои не тяпнешь.
— Ура! — сказал Васька.
Уложив вещи, Васька сел на свою кровать, на которой уже не было матраца и подушек, и помолчал. Ему было чего-то неловко и казалось, что Лапшин недоволен.
— На свадьбу не зовешь? — спросил Ханин.
— После получки, — сказал Васька, — обязательно.
Патрикеевна вдруг засмеялась и ушла в нишу.
— Психопатка! — обиженно сказал Васька.
Он вообще был склонен сейчас к тому, чтобы обижаться.
Поговорили о делах, о комнате, в которой Васька будет теперь жить, о теще.
— Теща ничего, — вяло сказал Васька, — только все меня за руку берет. Задушевная!
— А ты держись! — сказал Ханин, помолчал и засмеялся.
— Чего, Носач, потешаетесь? — спросил Васька.
— А ничего, — сказал Ханин, — мне на секунду показалось, что ты не очень хочешь туда ехать.
— Пустяки, — сказал Васька и стал надевать перед зеркалом фуражку.
Фуражка у него была новая, и надевал он ее долго: сначала прямо, потом несколько наискосок и кзади. Ханин следил за ним, поднял руку и крикнул:
— О-то-то! Хорош!
— Хорош?
— Хорош, — сказал Ханин.
— Ладно, — сказал Васька. — До свиданьица!
Он подошел к Лапшину, подщелкнул каблуками и козырнул, глядя вбок.
— Будь здоров, Вася! — сказал Лапшин и подал Окошкину руку.
— Не поминайте лихом! — сказал Васька, по-прежнему глядя вбок.
— Чего там! — сказал Лапшин.
Попрощавшись с Ханиным, Васька взял корзину, чемодан и постель. Лицо у него сделалось совсем обиженное.
— Легкой дороги! — сказала Патрикеевна из ниши и захохотала.
— Счастливо оставаться! — ответил Васька. Лапшин и Ханин сидели на своих стульях. Ханин морщил губы.
— Заходи в гости! — сказал Лапшин.
Васька ушел, и Патрикеевна сказала:
— Баба с возу — кобыле легче.
Она достала из шкафа постель Ханина, уложила ее на пустую кровать и повесила в изголовье бисерную туфлю для часов.
— А на него я жаловаться буду! — сказала она. — напишу куда следует. Повыше групкома тоже есть начальство.
Солнце ярко светило во все большие окна, с улицы доносилась глухая музыка, и настроение у Лапшина было и приподнятое и печальное. Он сидел на венском стуле, подобрав ноги в новых сапогах, и жевал мундштук папиросы. А Ханин расхаживал по комнате с рюмкой коньяку, которую все собирался выпить, и говорил: