Лапшин
Шрифт:
Через несколько дней Лапшин перевез к себе Ханина, и комната его, благодаря постоянному теперь присутствию Наташи, резко изменилась. Больше не пахло сапогами, буфет Наташа передвинула, люстру сняла и вместо нее повесила большой синий абажур. И в двух банках от варенья теперь постоянно стояли цветы. Патрикеевне все это не правилось. Наташу она не уважала и, считая, что Ханин «закрутил», все свое внимание перенесла на Лапшина. Несколько дней подряд она варила его любимые свежие щи и покупала ему язык, которого Ханин не ел. Наташе она говорила «вы» и за глаза называла «эта» и «барыня».
А
Сидеть с Наташей и Ханиным ему не хотелось, и он часто ночевал на диванчике в кабинете. Потом поехал в Карелию, потом в Мурманск, потом еще раз в Мурманск. Жил он там в «Арктике», в плохом номере, слушал патефон соседа и гулял белыми ночами по дощатым тротуарам и по скалистым переулкам странного северного города. С собой у него была книга об истории Парижской коммуны, он понемногу читал и с каждым часом чувствовал себя все свободнее и свободнее от того, что так мучило его раньше. Глядя белой ночью в окно на смутные очертания далеких рыжевато-серых гор, и на воду, и на застывшие в ней корабли, и на розовое, точно дымное, небо, он думал о том, как наступит осень и как он изменит свою жизнь, как начнет заниматься, как уплотнит дни и как два раза в пятидневку обязательно будет преподавать в своей бригаде. И его охватывало беспокойство, он вынимал блокнот и, потирая макушку ладонью, распределял часы, дни и месяцы, зачеркивал и вновь распределял, стараясь составить весь план так, чтобы он был и гибок, и точен, и выполним, и широк.
Засыпал он обычно поздно и спал спокойным и легким сном — как засыпал на спине, так и просыпался.
В конце июля Ханин уезжал в Москву, а оттуда на Дальний Восток. С полетом у него не вышло — он опоздал, летчик уже улетел.
Опять он ходил по вагону, как по своей комнате, и опять лицо его выражало оживление, так свойственное людям, уезжающим надолго. Он много говорил, смеялся, стучал палкой, и Лапшину приятно было думать, что сейчас Ханин опять начнет жить привычной для него и любимой им жизнью.
— Поедем со мной, — говорил Ханин, а, Иван Михайлович? Поедем, милый! У меня много друзей по всему Союзу, везде нас накормят, и спать положат, и пирожков на дорогу испекут. Будем ехать, и ехать, и ехать, а? Я тебе рыбу покажу, океан покажу, леса покажу, озера. Со стариком одним познакомлю. Поедем! Вели ему, Наташка, чтобы он ехал!
— Да ну что! — сказала Наташа и отвернулась.
Лицо у нее было злое, и Лапшину на секунду показалось, будто Ханин нарочно так много говорит.
— Ты глупый или умный? — вдруг спросил Ханин.
— Я средний, — улыбнувшись сказал Лапшин.
— Вероятно, ты умный, — сказал Ханин, — но я не понимаю твоего молчания. Когда ты молчишь, я не знаю, что о тебе думать. Иногда я думаю, что ты железный.
— Не знаю, почему железный? — сказал Лапшин. Они пошли втроем по перрону в сторону паровоза.
— Ну? — спросил Ханин.
— Один адвокат, которого я допрашивал, — все еще улыбаясь, говорил Лапшин, — видный дядька, сказал моему начальству, что я посредственность. Я тогда подумал: «Посредственность посредственностью, а ты, индивид, мне во всем сознался и сам подписал своей рукой, что, дескать, сознаюсь, я действительно
Он засмеялся, покрутил головой и добавил:
— Приятно мне, помню, сделалось.
— Какой паровоз здоровый! — сказал Ханин. — Надо бы как-нибудь на паровозах поездить. Верно, Наташа?
Она промолчала.
— Ну, пора! — сказал Ханин. — Пора в вагон лезть. Хватит, поговорили. Спасибо тебе, Иван Михайлович, и тебе, Наташа.
— Когда приедешь? — спросил Лапшин.
— Года через два.
— Ну ладно, — сказал Лапшин. — Будь здоров!
— И ты будь здоров, — сказал Ханин, закрывая один глаз. — И постарайся, чтобы тебя не убили. И за Наташей приглядывай.
Поезд двинулся. Ханин встал на подножку, и Лапшин прошел несколько шагов за вагоном. Но Наташа осталась, стояла у столба, и Лапшин, махнув Ханину рукой, вернулся к ней.
— Ну что? — спросил он, сочувственно глядя на нее, — Пойдем?
— Теперь я пропаду, — сказала она в автомобиле.
И, закрыв лицо ладонями, тихо заплакала.
— Я люблю его, говорила она, — я так люблю его! Мне очень плохо, Иван Михайлович. Ведь он даже письма не напишет.
Лапшин молчал, жалея Наташу.
Перестав плакать, она разгрызла орех, вздохнула и сказала:
— Вот вы счастливый человек. У Ханина — Лика, у меня — Ханин, а у вас хоть бы что!
— Это верно, — сказал Лапшин.
— Вы будете ко мне приходить? — спросила она, когда он довез ее до дому.
— Зайду как-нибудь, спасибо, — сказал Лапшин и, захлопнув дверцу, козырнул.
Она пошла в ворота, а он поглядел ей вслед, натянув на руку перчатку, и стал разворачивать автомобиль. По дороге он купил боржому. Дома при свете лампы под новым абажуром Патрикеевна вязала Лапшину шерстяные носки. Кровать, на которой когда-то спал Васька, а потом Ханин, была уже убрана.
— Купить бы нам диванчик, — сказала Патрикеевна. — Все как у людей было бы.
— Купим, — сказал Лапшин, садясь к приемнику, — разбогатеем — купим. Пока что у меня шестьсот рублей долгу поднабралось с болезнями с этими да с цветами…
— Провались ты! — сказала Патрикеевна и сделала вид, что плюнула.
— Сокращаться надо, сокращаться, — сказал Лапшин. — Всякие ветчины пока бросим.
— Ну вас! — сказала Патрикеевна и, швырнув вязание, ушла к себе в нишу. Ей сделалось очень обидно, что у Лапшина мало денег и что на ее долю перепадать будут гроши.
Лапшин с опаской взглянул на вязание, выключил радио и засвистал:
Ты красив сам собой, Кари очи, Я не сплю уж двенадцать ночей…— Последнее просвистите! — сказала Патрикеевна из ниши, — Рассвистались!
Он замолчал и стал раздеваться. На чай никакой надежды не было.
18
Дождливым августовским вечером, когда Лапшин и Ашкенази играли в шахматы, пришел вдруг Васька Окошкин. Встряхнув макинтош, он развесил его на спинку стула, вытер душистым платком смуглое лицо и сказал, ни к кому не обращаясь: