Лапти

Замойский Петр Иванович

— На-ка, держи.

Заявление Наума слово в слово сходилось с заявлением Стигнея. Долго смотрел Алексей на старика.

Вошел Петька. Увидев Наума и еще ничего не зная о его заявлении, он весело похлопал старика по плечу, поздоровался и спросил, давно ли было от Ефимки письмо. Но старик мрачно молчал. Усмехаясь, Алексей подал Петьке заявление. Тот быстро прочитал, и у него покраснело не только лицо, но и уши, и шея побагровела, а глаза лихорадочно заблестели. Уставившись

на старика строгими черными глазами, он, запинаясь, спросил:

— Ты что… с ума сошел?

Наум отвел взгляд в сторону, на мужиков, которые с любопытством ждали, что скажут старому колхознику, и угрюмо ответил:

— Пока при своем.

— Зачем же ты…

Петька хотел сказать «выходишь», но язык не повернулся на такое страшное слово.

— …подаешь?

— Все подают, — сквозь зубы проговорил старик.

— Да черт бы вас… всех! — загорячился Петька. — Стало быть, ты… ты, который целый год работал в колхозе, тоже не «осознал»? Стало быть, выходит, и тебя Скребнев загнал?

Старик ничего не ответил. Петька бросил заявление на стол, крепко сжал кулак и застучал по разграфленной бумажке:

— Это тебе, дядя Наум, даром не пройде-е-еот! Не-ет, не пройде-е-от. Плакать после будешь, так и знай. Опять придешь проситься, но мы тебя не примем.

Сгорбившись, молча повернулся старик к двери и, сопровождаемый не то насмешками мужиков, не то их сочувствием, вышел.

Алексей придвинул к Петьке всю пачку заявлений:

— Сравни содержание.

— Вижу, — догадался Петька.

— Узнаешь, чья работа?

— Что тут голову ломать!

— А от самого пока нет.

— Он сейчас и не выдаст.

В это время вошел знакомый почтальон и первым делом известил, что вчера он видел Скребнева в Оборкине.

Петька попросил телеграфный бланк и настрочил Ефимке телеграмму:

ОТЕЦ УШЕЛ КОЛХОЗА НАЖМИ СОРОКИН

Отвейка

Алексей все ждал, когда придет конец этому потоку заявлений, но прошло три дня, а конца не предвиделось.

Дружно дело подвигается. Еще немного, и от колхоза только штамп с печатью останется.

На расширенное заседание правления, куда пригласили также всех, кто подал на выход, народу собралось порядочно. Из пухлой папки Алексей вынул пачку заявлений, потряс ею и, усмехнувшись, пошутил:

— Не пугайтесь, что здесь около двухсот бумажек. Читать все не придется. Одно и то же, слово в слово. И писаны большей частью одним почерком.

— Правлению известно, кто писал? — спросил незнакомый человек, только что приехавший, по-видимому, из района.

—

Сельсовет и правление знают, кто писал, — взглянув на незнакомого и заранее неприязненно думая, что, вероятно, приехал новый уполномоченный, сухо ответил Алексей. — Об этом вопрос стоит особо, а сейчас требуется разобрать заявления. Итак, товарищи, — повысил он голос, — прочту я вам только фамилии. Для наглядности, что содержание одинаковое, прослушайте подряд три заявления…

— Исключить! — крикнул Мирон, как только Алексей прочитал.

— В шею гнать! — рявкнул Сатаров. — Ишь, «не осо-озна-али»!

Три заявления отложили. Взял еще пять и уже начал читать фамилии, но приезжий перебил:

— Товарищ председатель, позвольте сказать.

— Пожалуйста, — пытливо посмотрел Алексей на приезжего.

— Хотя я и не в курсе дела, но думаю, что вопрос с заявлениями сложнее. Надо выяснить сначала, кто этим людям писал заявления — колхозник или единоличник…

— Колхозник, — ответил Алексей.

— Так вот. Первым делом этого колхозника сейчас же грязной метлой из колхоза. Второе — надо рассортировать заявления по категориям: на бедноту, середняков и зажиточных.

Говорил приезжий уверенно, спокойно, а собравшиеся с любопытством всматривались в него и внимательно вслушивались.

— Товарищи, — обратился Алексей к собранию, — приезжий, не знаю, как по фамилии…

— Бурдин, — подсказал тот.

— …товарищ Бурдин внес предложение — разбить заявления на категории…

— Он правильно говорил…

— Сгоряча нельзя.

— Товарищи, я просил бы приезжего пройти в президиум, — предложил Петька.

— Верно, Сорокин! — поддержали его.

Бурдин из задних рядов прошел к столу. Сначала смущенно сел на уголок скамьи, но Петька уступил ему место и усадил рядом с Алексеем.

— Работать к нам или по дороге? — тихо спросил Алексей.

— Скажу после.

— Хорошо, — согласился Алексей и поставил вопрос о человеке, который так много израсходовал бумаги на заявления. — Того, кто писал, вы отлично знаете. Он навредил колхозу не меньше, чем уполномоченный Скребнев.

— Скажи, кто? — насмешливо выкрикнул Сатаров.

— Среди вас сидит, — ответил Алексей.

— Мало ли что! Просим, пущай он руку поднимет.

Алексей улыбнулся:

— Ну-ка, герой графленой бумаги, подними руку.

«Герой» сидел спокойно, будто дело и не касалось его. Лишь голову нагнул чуть пониже. Вторично предложил Алексей поднять руку, герой еще ниже нагнулся.

— Тогда последний раз… Иначе назову твое имя.

— Называй, — раздался голос.