Лапти

Замойский Петр Иванович

Вязалов не слушал его, хотя Перка и провожал их до следующей избы.

— А сколько, скажи, сколько, товарищ? — допытывался он.

— Не валяй дурака. Завтра, если ты не будешь…

— Буду, буду, — догадался Перка, что скажет дальше Вязалов. — Глаза мои лопни, буду, — и отстал.

Рядом — большая просторная пятистенка. Петька шепнул Вязалову, что здесь живет шурин Петра Сергеевича, мужик зажиточный.

— В случае чего, построже.

Вязалов кивнул, наблюдая за Петром Сергеевичем.

Тот, подойдя, не стал кричать, а вошел в сени, постоял там, снова вышел, посмотрел в окна. Все это делал тихо, будто крадучись.

— Спит, вишь, — проговорил Петр Сергеевич, и в голосе послышалось: «Не надо бы тревожить этого человека, пусть бы спал».

Походил перед окнами, каждый раз осторожно дотрагиваясь до резных наличников, заглянул в телегу, покрутился возле мазанки и снова прошел в сени.

Вязалов терпеливо ждал, чем все это кончится, Когда же исполнитель обратился к нему: «Будить ли?», Вязалову вдруг захотелось схватить его за шиворот.

— Довольно дурака ломать!

Петр Сергеевич быстро скрылся в темь, где стоял амбар, и через некоторое время оттуда послышался сначала громкий, а потом приглушенный спор. Слов разобрать было нельзя. Так же быстро очутился он около Вязалова и заявил:

— Завтра едет.

— Что везет?

— Четвертной воз ржи.

Ночь становилась все темнее, звезды блестели холодно. Петр Сергеевич шел впереди. Невзирая на то, горел огонь в избе или нет, он кричал во весь голос, и когда отзывались хозяева, то, смотря по тому, кем они были, по-разному оповещал их. Многие мужики не спали, но притворялись, будто спят; некоторые, перед тем как подходили к их избе, тушили огни; иные же стояли где-либо в тени и, не шелохнувшись, ждали: авось пройдут мимо.

— Матвейка дома? — прокричал Петр Сергеевич, подходя к очередной избе.

— Дома, — настороженно отвечал голос.

— Приказ тебе от советской власти — везти завтра хлеб. Ослушиваться не имеешь права. Сзади меня председатель рика. Понял?

В окне застыла голова Матвея. Он, видимо, хотел возразить, но, услышав, что здесь сам председатель рика, смолчал. Петр Сергеевич направился к следующей избе. Вязалов тоже пошел было, но решил спросить Матвея, сколько же он везет хлеба.

— Ни пуда, — прохрипел ему в ответ мужик.

— Почему?

— Объясню.

Вышел на крыльцо и уже тут, захлебываясь, принялся кричать:

— Лошадь у меня сдохла, коровы нет! А я в середняках числюсь… А кто вас водит? Эта сволочь? С бедноты он драть хочет!

— Ты подожди, не кричи, — принялся успокаивать Вязалов, смутно догадываясь, в чем тут дело. — Ты скажи фамилию. С бедноты мы не берем.

— Акулинин я. Не нынче-завтра в артель примут, заявление подал.

— Иди спи! — сказал ему Вязалов. — Не беспокойся.

Петр Сергеевич

уже был дворов за шесть. Видимо, он торопился. Ему тоже хотелось спать. Некоторые дворы пропускал. Возле иных говорил: «Вся семья в полях ночует».

— Тетка Пава, спишь? Вставай. К тебе за хлебом совет пришел. Что? Не повезешь?

Тяжелая рука Вязалова легла на плечо исполнителя.

— Кто эта Пава?

— Вдова.

— А кто Матвей? Что ж ты молчишь, что он бедняк? А вдова тоже беднячка? Задание ей есть?

Лукьян набросился на Петра Сергеевича.

— Да разве ему глотку заткнешь? И за каким только чертом его взяли!

Петр Сергеевич понял, что нехитрый прием его раскрыт. Шел он теперь от избы к избе, будто арестованный. Но когда перешли на вторую улицу, снова не сдержал своего характера. Слишком впитались в него это различное отношение к беднякам, середнякам и зажиточным. Несколько раз пытался Вязалов внушить ему, что ни о каких приказах и речи быть не может, но это не помогало, и тогда велел чтобы он только вызывал хозяев.

— Евдоким Игнатьич, — уверенно, зная, кто где спит, стучал исполнитель в сенную дверь.

— Что?

— К тебе из совета.

Дверь отворялась, и шел разговор.

— Прошка, — кричал в окно другой избы, — вставай. Из совета.

И еще отметил Вязалов, что всех зажиточных и горлопанов Петр Сергеевич называл по имени, отчеству и голосом мягким, бедноту же и тихих середняков окликал именами сокращенными, будто подростков, хотя некоторые были старше его.

Они прошли почти всю улицу, и Петр Сергеевич намеревался повернуть домой. Но его остановил Лукьян:

— Почему те два двора пропустил? — указал он на строения, темневшие между амбарами.

— Стоит ли к ним ходить? — замялся Петр Сергеевич.

— А кто там живет? — спросил Вязалов.

— Середняки.

— Пропускать никого нельзя.

Петр Сергеевич постоял, несколько раз вздохнул и опасливо проговорил:

— Больно уж они, мужики-то…

— Что?

— На это ничего не ответил исполнитель. По мере приближения к двум оставшимся избам он начал задерживать шаг. Вязалову казалось, что Петр Сергеевич даже ступает на цыпочках. Дойдя до мазанки, исполнитель остановился, молча махнул рукой остальным и таинственно шепнул:

— Стойте тут, я узнаю.

— В чем дело? — спросил Вязалов.

Петька и Лукьян засмеялись. Они-то хорошо знали, «в чем дело». А исполнитель еще осторожнее, чем к избе своего шурина, подошел к крыльцу, пробормотал что-то себе под нос, отошел к окнам, испуганно попятился и направился к мазанке. Поднял было руку, чтобы постучать в двери, но рука повисла. И Вязалов, не веря ушам своим, услышал, как исполнитель, тяжело дыша, серьезно прошептал: