Лапти

Замойский Петр Иванович

В окно светит солнце, ветер качает тополь, осыпая с него последние листья. На лужайке бродит пестрая телка. Прогремела телега, подняв пыль. Люди снуют то к магазину кооперации, то к правлению колхоза. Около правления тележка чья-то стоит.

Алексей идет туда.

Осип и группа мужиков — за ним. У кооперативного склада — бочки с керосином, весы. Продавец отпускает керосин. Синяя скособоченная колокольня церкви. Креста уже нет, на древке алый флаг.

В правлении почтальон. Передает пакет Алексею. Пакет по форме знакомый —

из райкома. Хотел вскрыть, но, как муха, заныл Осип. Посмотрел на него, крикнул счетоводу:

— Александр Иваныч, почему вы Осипу хлеба не даете?

— Какому Осипу? — будто не знает Сатаров и толстым карандашом трет переносицу.

— Вот этому.

— Ах, этому! Тебе, значит, хлеба? — переспрашивает Сатаров.

— Да, хлеба, — говорит уже Осип. — Всем дали, мне… отказ.

— Ты грамотный?

— Читать знаю.

— Читай, — и указывает на черную доску.

— Зрение у меня слабое и грыжа.

— Грыжу, можно удалить в два счета. Хошь, перочинным ножом вырежу?

Кто-то вслух читает фамилию Осипа на черной доске, а он свое:

— Бабе квашню ставить пора — муки нет. Вот люди какие!

— Сколько тебе? — спрашивает Сатаров.

— Четыре пуда пока, — быстро отвечает Осип и разворачивает широкую пасть крапивного мешка.

— Войдет ли? — кивает счетовод на мешок.

— Вполне.

— Не донесешь ты. У тебя грыжа.

— Бог даст, донесу.

Растопыривает мешок еще шире, смотрит в него, будто хочет туда дунуть.

Сатаров хохочет:

— Вдруг лопнет? — спрашивает он.

— Баба починила, — говорит Осип, — а смех твой… это что же… Опять над бедными смех?

— Скажи, на какой глас распевается «душе моя, восстани, что спиши?..»

— На шестой, — не задумываясь, отвечает Осип.

— Дальше какие слова?

— «Конец приближается и нужда ти молвити».

— Подходяще, — хлопает Сатаров по ляжкам, — «Конец приближается и нужда…» Спала твоя душа под кустом, проголодалась и с мешком за мукой пришла.

— Будет тебе, — сердится Осип. — Пиши ордерок на четыре пуда.

— Деньги плати.

— Где их возьму?

Алексею надоело смотреть на Осипа. Он кричит Сатарову:

— Отпусти ты его с глаз долой. Выпиши ему полтора пуда, и больше чтобы не ходил без денег!

— Как так не ходил? — тревожится Осип. — А зачем тогда колхоз? Опять бедноте маяться?

Сатаров пишет ордер и отдает Осипу. Тот читает, качает головой и уходит. На улице ругается:

— Окаянны, полтора пуда!

Кузьма Столяров, брат Алексея, долго стоял возле двери и слушал разговор счетовода с Осипом. Когда тот ушел, он, шагнув к столу, сквозь густые усы несмело сказал Сатарову:

— Бурдина мне.

— Он у пахарей. А тебе зачем?

Отошел и, помедлив, произнес:

— Так.

Алексей стоял неподалеку. Искоса глянул на брата, упорного единоличника. Знал, что брат никогда и никуда не зайдет «так», тем более в

правление колхоза. Он и в совет-то ходил только по вызову. Вспомнив про пакет, вскрыл его. Там было две бумаги. Одна — от крайкома партии с припиской на ней секретаря райкома, вторая — от Вязалова. Прочитав, положил бумажки перед Сатаровым. Тот сначала пробежал глазами, затем, переглянувшись с Алексеем, громко прочитал стоявшим здесь мужикам:

АЛЫЗОВСКОМУ РАЙКОМУ ВКП (б)

Предлагается освободить от работы председателя Леонидовского сельсовета т. Столярова А. М., а последнему немедленно явиться в крайком для переброски его, согласно постановлению бюро, техником-гидравликом по ирригации Левобережья Волги.

Секретарь крайкома Буров

Зав. Учраспред Крылов

От райкома еще короче:

Тов. Столяров!

Сдавай дела т. Сорокиной, а сам немедленно выезжай.

Уманский

Записку Вязалова Сатаров прочитал молча.

Алексей Матвеич!

Крайком не первый раз тебя требует. Придется ехать. Обводнение левого берега — огромная работа. Ко мне обязательно зайди. Справится Сорокина с работой или ей трудно будет? Мы тут решили — справится. Подросла ведь — толковая. Да и Бурдин на первых порах поможет, и я буду приезжать. А тебе какой путь работы предстоит! Прямо завидую». Ну, жду вас с Дарьей.

Твой Вязалов.

Услышав об этом, мужики всполошились. Как так? Алексей, с которым они сжились, к которому привыкли, который столько сделал для села, уедет от них? И, быть может, навсегда? И так внезапно?! Кузьма, потоптавшись, подошел к Алексею и, насколько удалось ему, душевно спросил:

— Как же это, брательник?

— А что?

— Да вроде неловко покидать нас.

— Ничего не сделаешь. Дисциплина. А тут и без меня дело пойдет.

— А Дарья?

— И ее возьму с собой.

Вошел Мирон, выпачканный в муке.

— Новый мельник заявился, — посмеялись над ним.

— Какой я вам мельник? Алексей Матвеич, назначайте другого отпускать муку. Скандалов не оберешься.

— Каких скандалов?

— Это не народ, а тигры. На сколько вы писали Осипу ордер?

— На полтора пуда, — ответил Сатаров.

«На полтора». Глядите, что этот богомол сделал. Он к палочке рогульку приписал, и получилось четыре с половиной. Да дурак ведь, — если уж на то решился, надо бы чернилами, а он карандашом. Думал, авось Сема не разберет, ан попалось-то мне.

— Где он? — вскочил Сатаров.

— Домой ушел.

— Муки ему дали?

— Вот ему что дали, — показал Мирон кулак. — Держи ордер, как улику.

Сатаров взял ордер, посмотрел на поддельную цифру, передал Алексею.