Лапти
Шрифт:
И межи, всюду межи, куда ни глянь.
Это они, словно гигантские змеи, тянутся вдоль полей; это они плотно залегли поперек загонов, разрезая их на части и без слов указуя на землю: «моя — твоя».
И это на них, на межах, словно на крестах, распята добротная земля».
Но не только межи раздирают Леонидовку. Ее гнетет косность, боязнь всего нового. Здесь люди, прожившие бок о бок годы, готовы избить друг друга до смерти, когда дело касается «моего» и «твоего», как братья и снохи Семины. Здесь вечный батрак Лобачева Афонька, даже выбранный в члены правления сельсовета, боится, как бы его за непочтительный разговор не выгнал хозяин: «Куда он тогда денется?»
Не случайно писатель называет всех бедняков в произведении лишь
На безрадостном фоне горемычной Леонидовки знакомит писатель нас с семьей Сорокиных, драматическая судьба которой служит сюжетным стержнем романа. Бывший председатель сельсовета, коммунист Степан Сорокин выдвинут на работу в уездный центр. Сначала на время, а потом и совсем оставляет он в Леонидовне жену Прасковью с детьми. Городская жизнь, «образованная подруга» делают некогда принципиального коммуниста другим человеком. Трудно переживает разрыв с мужем Прасковья. Но повзрослевший на глазах старший сын Петька, подруги-беднячки, молодая вдова Дарья и бабка Акулина поддерживают Прасковью, не дают горю взять верх. Прасковья, жизнь и беды которой все «на миру», становится сельской активисткой. Вожак комсомола в Леонидовке — ее сын. Беззаботна и легка его привязанность к Наташке, дочери кулака Нефеда. Не особенно печалится над этим Петька. Куда больше его ранит ухаживание дружка Ефимки за девушкой. Но Ефимка уходит в армию, и никому иному, а именно Петьке приходится раскулачивать Нефеда…
В Леонидовку, откуда в свое время вырвался в город учиться, приезжает отдохнуть и поработать над дипломом Алексей Столяров. Заботы бедняков об артели захватывают его, тревожит сердце и уснувшая было любовь к красавице Дарье. Перегородить Левин дол плотиной, построить водяную мельницу, поставить на ноги артель, а уж тогда можно вместе с Дарьей снова в город — решает Алексей… Но выполнить задуманное непросто. Местные кулаки Семен Лобачев, Нефед, перерожденец Митенька сумели подчинить своему влиянию председателя сельсовета, недавнего красного бойца Степана Хромого…
В первой книге «Лапти» (вышла она в 1929 г.) намечены десятки характеров, судеб, конфликтов, в которых ярко показано начало коренной ломки всего уклада жизни старой Леонидовки. Кому-то книга безоговорочно пришлась по сердцу знанием деревенской жизни, живописными бытовыми сценами, меткими житейскими характеристиками, точно подмеченными особенностями становления советской власти, новых социальных отношений в деревне. Кого-то книга не удовлетворила. Она раскрыла лишь то, что было для советской деревни вчерашним днем. А день сегодняшний? Трудный, порой кровопролитный день разворота коллективизации? Ликвидации кулачества, как класса? Жизни первых колхозов?
Вскоре и сам писатель осознал, что он бросил своих героев на полдороге, тогда как в деревне в год выхода книги происходили такие стремительные перемены, что роман сразу же отставал от жизни, если не дать его героям Прасковье, комсомольцу Петьке, Алексею, Дарье, Афоньке Копылову, кузнецу Илье, середняку Ефиму Сотину шагнуть дальше, в эту новую, нарождающуюся жизнь.
Началась упорная работа над тремя последующими книгами романа («Левин дол», «Поворот», «Столбовая дорога»), которая была завершена лишь к 1936 году. Роман «Лапти» таким образом охватил весь трудный путь коллективизации с его успехами и промахами.
В последующих книгах Замойский достоверно, с большой выразительностью раскрыл столкновение деревенских активистов, возглавляемых Алексеем Столяровым, с уполномоченным по коллективизации и хлебозаготовкам Скребневым («Поворот») и качественно новый период, когда после исправления допущенных перегибов сплошной коллективизации колхоз
Несомненная удача автора — образ Алексея Столярова. Именно он помогает беднякам и середнякам Леонидовки создать первую артель, построить на реке плотину и пустить механическую мельницу. Он собирает вокруг себя бедняков, терпеливо растолковывая им трудность и ответственность каждого шага артельной жизни, чтобы не отпугнуть от артели тех, кто еще присматривается, кто выжидает. Алексей борется с реальными трудностями: даже родной брат поначалу не протягивает ему руку помощи, а кулачье идет на разные уловки, чтобы сорвать начатое комсомольцами и партийцами Леонидовки дело. То Митенька покупает зашедшего в деревню нищего: тот за обещанную мзду рассказывал небылицы про тяготы артельной жизни в соседнем селе. То кулаки и с ними Степан Хромой устраивают поджог и пытаются взорвать плотину, то подговаривают новых артельщиков продать или прирезать скот, чтоб не сдавать его в артель, то задумывают свое «товарищество» и этим хотят лишить бедняцкую артель лучших земель.
Из каждого нового испытания Алексей выходит еще более твердым и убежденным в правоте начатого дела, хотя ему, как и всякому другому человеку, свойственны и сомнения, и неуверенность. Сила Алексея в том, что он умеет преодолеть свою слабость и не показать ее людям. Помогает в этом ему и верная любовь Дарьи.
Удивительно чист и светел образ Петьки Сорокина. Читатель знакомится с ним, когда тому лет двенадцать-тринадцать, но он уже настоящая опора матери во всем. А встреча с отцом на губернском съезде комсомола показывает нам парня уже повзрослевшего, парня цепкого ума, большой цельности и внутреннего достоинства. Петька — первый помощник Алексея во всех артельных делах, а на кое-какие вещи он даже открывает тому глаза.
Неоспоримы высокие художественные достоинства романа, полон народной образности, живости и юмора язык. Замойский необыкновенный мастер эпизода, детали, которые потом становятся настоящим ключом к раскрытию образа.
Разве не примечательна для перерожденца Степки Хромого его бессменная партизанская кубанка, которую он надевает, когда авторитет его, как представителя сельсовета колеблется? Разве не говорит о его отступничестве, о затянутой тиной накопительства душе звезда на коньке богатого пятистенника, поставленная на манер «петушков на мельнице: куда ветер дует, — туда звезда и повернется»?
Для Прасковьи Сорокиной такой образный ключик — размотавшаяся онуча, которая остановила ее, когда женщина бежала за поездом, увозившим ее мужа. Для Степана — его ненужные лапти, с засохшими кусочками грязи, оставленные в сенях. А разве забудет читатель терзания беднячки тетки Анны при вступлении в артель о том, чье же будет яйцо, которое снесет ее курица? Со своим ей просто: «хошь вари его всмятку, хоть вкрутую». А как будет там?
Отточенностью характеристик поражает диалог. Любой эпизод романа — живая самостоятельная сцена, которую хоть сейчас играй. Прозрачен ее психологический рисунок, ясны авторские симпатии и антипатии. Вот, к примеру, сцена, когда измученная подозрениями, терзаемая недоверием, опустошенная Прасковья возвращается из города домой. Уставшая, — сорок верст пешком, — она присела отдохнуть в селе Горсткино, недалеко от молодежного хоровода. «Прислонилась головой к плетню, да и застыла так, словно во сне. Слушала гармонику, песни девок, а в груди тревожно билось сердце.
С противоположной улицы кто-то надрывно кричит. Вгляделась: на низком крыльце в землю вросшего дома стоит пожилая женщина. Она кого-то ищет и то и дело сама себя спрашивает:
— Да куда же она, проклятущая, провалилась? Весь ужин простыл!
И закричала, повернувшись к пожарному сараю, где стоял хоровод:
— Феко-олка!
Мимо крыльца проходил парень в белой рубахе. Остановившись около женщины, он насмешливо спросил:
— Али телку ищешь?
— Не телку — Феколку.