Лапти

Замойский Петр Иванович

— Ой ли! — горестно-насмешливо всплеснула Дарья руками.

— Зачем он мне, коль я справный хозяин! Что мне в нем толку?

Взглянув на Алексея, Дарья крикнула мужику:

— Да эдаких, как ты, никто в колхоз и не примет!

Мужик, будто обидевшись, постоял некоторое время в раздумье, затем круто выставил грудь и ударил по ней кулаком.

— Почему не примут? Чем я плох?

— Борода густа. Расстели-ка ее на чурбаке — я топором отхвачу.

— Нет, ты объясни, почему? —

совсем близко подошел мужик к Дарье. — Ну-ка, растолкуй мне, темному!

— Ишь какой темный нашелся. Вас таких с мельницы гнать! — рассердилась Дарья.

Взяла Алексея за рукав, потянула к воротам. Мужики, до того напряженно молчавшие, дружно захохотали. А когда вышла с Алексеем из мельницы, бородатый стал в ворогах, снял шапку и теперь уже явно насмешливо кричал ей вслед:

— А ты прими меня, бабынька, прими-и! Я идейнай бу-уду-у!

Дарье не столько было обидно от этих насмешек, сколько оттого, что Алексей не заступился за нее. И не только не заступился, а сам теперь идет и тоже смеется.

— Ну, что ржешь? — толкнула она его. — Нет чтобы вступиться, он тоже на смех. А то еще: «Га-а-азе-е-ету чита-али».

— Чудачка ты, Дарья. За что же ты мужика обидела?

— Я бы таких на мельницу не пустила. Вот эдакие и мутят людей. Кулацкие шептуны они, подпевалы. Может, и сами кулаки.

— Не угадала ты, Дарья, кто это был.

— Кулак аль лавочник.

— Ловко. Это и есть председатель Дочаринского колхоза.

— Ври?! — остановилась Дарья.

— Боевой. А тебя нарочно поддразнил. Поэтому и смеялись.

Досадуя, что попала впросак, Дарья еще раз толкнула Алексея.

Он в свою очередь хотел отплатить ей тем же, но она увернулась. Тогда, таинственно сощурив глаза, Алексей взял ее под руку и, помедлив, проговорил:

— Знаешь, что я тебе давно хотел сказать?

— Скажи.

Отвернулся, подумал и, словно тяжело ему было, начал:

— Гляжу я на тебя иногда и думаю. Что-то в тебе… Нет, лучше помолчу.

— Говори, говори, — затеребила Дарья его за рукав, и у нее чуть дрогнуло всегда настороженное к Алексею сердце.

— Ладно. Только это между нами. Слышишь?

— Ну, говори же, — не терпелось Дарье, и голос у нее осекся.

— Гляжу на тебя иногда… вот сейчас, например… думаю: как это все вышло?..

Дарья даже шаги замедлила, от волнения тяжело дышала, а он тем же печальным голосом продолжал:

— Смешно, говорю, вышло. Тебе-то, может, и не заметно, а мне каждый раз бросается в глаза. Говорить?

Молча отстегнула крючок на груди у поддевки.

— Ладно. Хотел я тебе сказать вот что: метил тебя, как говорится, бог на мужика, а глядь, баба вышла.

— У-ух! — вздохнула Дарья. — А я и так и эдак: «Что, мол, он?» Индо испугалась. Все?

—

Все, — рассмеялся Алексей, довольный своей шуткой и искоса поглядывая на ее взволнованное лицо.

— Ну, коли так, я тебе тоже кое-что скажу, — начала Дарья. — Может, промолчать?

— Зачем молчать, говори…

Они входили в село.

Солнце прихватило верхушку самого высокого клена гореловского леса. Подул легкий ветер, метнул на жесткую дорогу цветные осенние листья. Две бабы шли с пухлыми мешками из леса; в мешках листья. И не понять, ругались ли бабы, или просто громко разговаривали.

Возле крайней избенки суетился мужик: он старательно укладывал в простенки снопы конопли, привязывая их к тонким жердям. Видать, мужик готовился встретить запоздавшую зиму теплой защиткой.

А Дарью знобило. Она крепко прижималась к Алексею, то и дело бросая на него тревожно испытующие взгляды.

Приостановившись, едва слышным голосом прошептала:

— Алешенька, я всамделе понесла.

Он невольно вздрогнул. Он не испугался, нет — вернее, обрадовался, потому-то срывающимся от волнения голосом торопливо проговорил:

— Это ты хорошо сделала!

Проговорил и усмехнулся. Нашел же что сказать: «Хорошо сделала»!

Он крепче прижал ее локоть к себе.

— Как ты узнала? — спросил Алексей.

Сижу у Пашки Сорокиной, и как подведе-от, подведе-от, да под самое сердце. Я индо вскрикнула. Пашка меня: «Ты что?» — «В нутре, говорю, что-то повернулось». Она: «Э-э-э, ты, видать, понесла?» Я испугалась.

— Чего же тебе пугаться?

— Алешенька, говорят, о-ой, тяжело!

— Потерпи.

— Тебе бы, — рассмеялась Дарья. — Только сперва я попробую, а тебе… Иди-ка, в совет звали. Да недолго там.

Слегка толкнув его, она пошла к Прасковье.

Возле совета стояла знакомая — из райколхозсоюза — тележка. Не успел Алексей занести ногу на ступеньку крыльца, как его кто-то с дрожью в голосе окликнул:

— Матвеич, подожди!

Это шел тучный Лобачев. Он размахивал длинными руками и то вскидывал головой круто назад, то опускал ее на грудь.

— Я к тебе, Матвеич, — тяжело передохнул он.

— По какому делу? — не глядя на него, спросил Алексей.

Лобачев настороженно осмотрелся, подошел вплотную и хрипящим шепотом, волнуясь, заговорил:

— До твоего беспокойства опять, уж ругай не ругай. Сам знаешь, какие дела. В чужих хожу, неприкаянным. Ты небось уверился, не чужой я, за что же терзать меня. Гляди, руки. Облезли пальцы от пожара. Мизинец вовсе не сгибается. А беспокойство до тебя по голосу. Вступись, Алеша. Толковал я с приезжим инструктором, а он: «Все дело в председателе». Ну, куда мне, в какую сторону?