Лапти

Замойский Петр Иванович

— Страм один, стра-ам!

— Тюл-лень! — толкнул Карпунька отца.

— Му-учи-ите-ель! — заорал Семен Максимыч и, сам испугавшись своего пронзительного голоса, быстрее зашагал вдоль мазанок.

Нет, видно, такой уж день выдался. Не успел пробраться через огороды на свою улицу, как на переходном мостике через долочек, словно из-под земли, вынырнул человек. Был он маленький, плюгавенький, только ногтем бы придавить, но Лобачев боялся его хуже всех. Этот человек всю

жизнь и страшную смерть его держал так же крепко в своих липких руках, как крепко ухватил сейчас за полу поддевки.

— Что надо? — сдерживая крик, спросил Семен Максимыч.

— Сватать ходил? — хихикнул человек и совсем вылез из-под моста.

— Разбойник ты. Откуда все знаешь?

— Под окном стоял, слушал. Отказали?

— Пятки обиваешь за мной? Убью я тебя, как собаку.

Не обижаясь, человек протянул ладонь, другой прихлопнул по ней, потер и поднес эту ладонь к самым глазам Лобачева:

— Гони!

— А ежели не дам?

— Да-ашь.

Приподнялся на цыпочках, приблизил свое лицо к Лобачеву и, обдавая его запахом водки, шипящим голосом произнес:

— А хочешь… крикну?

— Я тебе… — отшатнулся Лобачев и часто-часто, как от наседавшего роя пчел, замахал руками.

— Не бойся, — успокоил человек и опять рассмеялся. — Крепко наше дело завязано.

— То-то и говорю, — перекошенно улыбнулся Лобачев. — А денег, ей-богу, нет.

— Пошарь в карманах.

— Искал, нет. Ты все высосал. Ну, нет.

Человек повесил голову, раздумчиво проговорил:

— На нет и суда нет.

Потом решительно шагнул в сторону:

— Прощай. Ухожу…

— Далеко ли, Яшенька? — срывающимся, скрытно радостным голосом спросил Лобачев.

— К милиционеру… в гости, — ответил тот. — Говорят, приехал новый какой-то.

И пошел.

Даже не пошел, а вприпрыжку побежал.

— Сто-ой! — закричал Семен Максимыч, чувствуя, что от испуга не может ног двинуть. — Вороти-ись!

— Ну? — быстро подбежал тот.

— Ты это… што?

Схватил за грудки, тряхнул и хрипло произнес в самое лицо:

— Вот… как мокрицу… тисну… И все тут. Понял? Сво-о-олочь… хошь, убью?

— Убей, — покорно сказал тщедушный мужичонка и голову наклонил. — Убей меня на мосту. А завтра найдут. А завтра и тебя того… Минодорушка, женушка моя, о-ох, она все знает. О-ох, проболтался ей по пьянке.

— Эх, ты! — крякнул Лобачев. — Навязался на мою шею. Ответишь ты, Яшка, богу на том свете…

— Вместе будем отвечать. Со Степкой Хромым встретимся.

— Будет тебе…

Торопливо полез за пазуху, нащупал там припасенную на такой случай трешницу и рывком сунул:

— На, обожрись!

—

Легче! — посоветовал тот. — Легче, Семен Максимыч. Я-то, может, и обожрусь, а только ты в другой раз, гляди, опять не обожгись. Пальцы совсем сведет.

Абыс Яшка отошел далеко-далеко к избам и уже оттуда, зная, что Лобачев все еще стоит на мосту, хриплым голосом завел:

— Бо-ороду, Максимыч, отрасти-и, бо-оро-дду!

Юха старается

Жгучий мороз, бревна трещат, в окнах свету не видать, а Устину жарко. Идет улицей Устин, полушубок враспашку, шапка на затылке, от самого пар, как дым из трубы.

Не дождался он конца собрания. Видно, до свету опять, до петухов, колгота продлится. Да и что понять в этом шуме? Чего хотят Алексей и Петька? Ноги подкашиваются у дяди Устина, идет, шатается. С самого утра шумит собрание, — когда кончится, никто не знает.

Сколько же собраний этих теперь? С утра до ночи каждый день! И не только в клубе или в школе, непрерывны они в любой избе. В самой захудалой лачуге сплошные идут митинги. Обедать ли сядут, ужинать, на улице с кем встретятся — само вылетает слово:

«Колхоз».

И в газетах одно и то же.

«Сплошной в Бекетовке!»

«Сплошной в Черновском районе!!»

«Сплошным объявлен округ!!!»

Взять уполномоченных. Носятся они из села в село. Когда только спят? Совсем не отдыхают.

А дядя Устин хочет отдохнуть. Ему с мыслями надо собраться, с бабой потолковать.

Но и в своей семье гвалт, и в своей избе митинг. Сын Ванька за колхоз, старший — против. Дочь Аксюха с мужем в колхозе, Катерина с мужем — нет. Вчера сестры ругались из-за кудели, нынче из-за колхоза. Братья вчера мирно говорили о хозяйстве, нынче — один на дыбы, другой кулаки ему под нос.

Вот тебе и отдохнул дядя Устин и поговорил со старухой! Нахлобучил шапку и опять на собрание.

Да один ли дядя Устин ходит теперь? Все ходят, все слоняются. Даже бабы, которые редко на собрания глаза показывали, и они толпой валят.

А слухи и сплетни — как чад из плохо протопленной печки. Соберутся где-нибудь несколько словоохотливых баб, и ну небылицы былью оборачивать. Иная после придет домой, мужика с ума сводит:

— Выходи из колхоза.

Вот Варюха-Юха — молодая вдова. Самая на селе великая сплетница. Кто бы ни начал ее слушать, заслушается. Как она говорит! — и не веришь, да поверишь. Один печальный взгляд чего стоит. А эта по сторонам прищуренная оглядка: «Нет ли, мол, чужих людей в избе?»

Окна занавешены глухо-наглухо.