Ларец
Шрифт:
– Что ты плетешь, девочка-мальчик? – Грудь Лидии тяжело вздымалась, выступая из голубых кружав. – Жаль, не скормили тебя тогда асаккам, а только сейчас мне и пугаться не след! Посередь Москвы в собственном дому я от вас безопасна! А Индриков тебе дался вовсе зря, тогда проигрался, после отыгрался, экое большое дело!
– Будто тут беленою кто накурил! – Ивелин кинулся к Лидии. – Уж наверное мои друзья не хотят причинить тебе беспокойства, душа моя, хоть и мелют невнятно. Не угар ли от камина, надо б кликнуть слуг! С чего зовешь ты юного Романа девочкою?
– А
Лидия взглянула на отца Модеста так, словно намеревалась его укусить. Нелли засмеялась: вот дурища-то! Не сообразила сразу отпираться при Ивелине, теперь готова лопнуть со злости.
– Нето странно, что я девица, а то, что возлюбленная Ваша – старуха, – Нелли насмешливо медлительною походкой приблизилась к Ивелину и Гамаюновой.
– Друг мой, оберегите меня от сих умалишенных, – молящим голоском обратилась Лидия к Ивелину, касаясь ручкою его рукава. Опомнилась теперь, подумала Нелли.
– Господа, неужто вы и впрямь лишились всякого разумения, мальчик или девица сие дитя, только оно бредит! – в великой тревоге воскликнул Ивелин. – Столь юная особа, как мадемуазель Гамаюнова, мнится ему старухою!
– Как же нам такое понять, Алеша, коли мы все помешались разом, – улыбнулся Роскоф. – Тебе, поди, известно, что помешанным надобно угождать, дабы они не впали в опасное буйство. А ты выполни одну просьбу умалишенных людей, решительно безобидную, так мы и уйдем отсюда, даю в том слово.
– Не слушайте его! Не слушайте! – Лидия вцепилась в камзол Ивелина обеими руками, не примечая, что раздирает кружева.
– Так вить просьба-то самая невинная, Алеша, дама напрасно напугана, – настаивал Роскоф. – Нето гляди, в буйство впадем. Един безумец в Дрездене затоптал о прошлый год ногами десять человек, а еще перекусил горло двоим – полицейскому и почтенной старушке купеческого сословия. А нас-то трое. Прояви благоразумье! У дамы припадок истерический, что весьма понятно, вся надежа на тебя.
– Больно складно ты говоришь для безумного, – у Ивелина дрожали губы.
– Так ты только просьбу мою выслушай, мигом поймешь, что я душевнобольной, – парировал Филипп.
– Так в чем твоя просьба? – спросил Ивелин, силясь обнять Лидию, но та не давалась в волнении, конвульсивно сама за него цепляясь.
– Помнишь, говорил ты, что красавица спросила тебя, согласился б ты состариться ради долголетия ее красоты? – спросил Роскоф настойчиво.
– Ты глумишься над сокровенными тайнами моего сердца, выставляя трепетные секреты напоказ! – Ивелин вспыхнул.
– Так я ж умалишенный, Алешенька. Коли сомневаешься еще, так вот тебе и самое просьба. Скажи ей, чтоб отдала тебе годы младости обратно!
– Да ты ума лишился! – оторопело вымолвил Ивелин.
– А я о чем толкую? Алексис, опасное дело, глянь, как мы перепугали девицу! – Роскоф кивнул на Лидию, бившуюся в руках Ивелина. – Уж после вымолишь
– Алексис, не смей! Я разлюблю тебя, коль ты от признанья своего откажешься! – выкрикнула Лидия, задыхаясь и трепеща в конвульсиях.
Ивелин колебался: на осунувшемся лице его отображалась самая мучительная борьба.
– Так и чую, что от безумия сила телесная прибывает, – покинувши свое место у окна, отец Модест поднял каминные щипцы и на мгновенье, казалось, задумался, на них глядючи. Палевый атлас его нарядного камзола зашевелился под напором вздувшихся мышц. Отец Модест согнул сперва щипцы, а затем завязал их узлом.
– Я согласен, согласен! – закричал Ивелин, прижимая к себе Лидию. Та, вырываясь, ударила его ладонью по лицу, и на щеке обозначился кровавый след ногтей. – Говорите, что мне надобно сказать, только оставьте сей кров!
– Повторяй следом за мною, слово в слово, – сериозно проговорил отец Модест, швырнув безобразный железный узел на персидский ковер. – Я, раб Божий Алексей, в праве жертвы твоего зла…
– Я, раб Божий Алексей, в праве жертвы твоего зла… – повторил Ивелин, морщась, как от зубной боли.
– За себя и за других жертв твоего зла требую от тебя, Лидия… – продолжал отец Модест, четко выговаривая слова.
– За себя и за других жертв требую от тебя, Лидия… – повторил Ивелин.
– Хомутабал, да где ж ты?! Чего ты медлишь?! – вырвавшись, Лидия заметалась по комнате, словно залетевшая на свет бабочка-ночница.
– Да не тревожьтесь, сударыня, Индриков-то не дошел его упредить, – скороговоркою заметил отец Модест и вновь повелительно возвысил голос. – Вороти то, что не твое, мне и прочим жертвам твоего зла.
– Вороти то, что не твое, мне и прочим жертвам твоего зла, – закончил Ивелин. – Господи, да когда ж конец сему кошмару?!
– Конец уж наступил, – спокойно ответил отец Модест. – Прости, что мы обманом вынудили тебя совершить нечто для твоей же пользы, нещасный юноша. А теперь зри самое ужасное, что выпало на твою долю.
– Он не дошел… Не упредил… – прошептала Лидия, без сил опускаясь на ковер. – Я пропала.
– Грех Ваш огромен, сударыня, – заговорил отец Модест вновь. – Младость есть не токмо багрянец ланит, блеск очей и гладкость чела. Младость есть энергия деяния. Сколь много несвершенных дел канули в ничто из того, что рожденные их сотворить увяли до срока. Пусть заслуженное воздаяние свершится над Вами!