Ларец
Шрифт:
Покуда внимание папеньки отвлеклося на карету, Нелли нашла взглядом Фавушку среди толпившейся на почтительном расстоянии дворни. Парень, без кровинки в лице, глядел на нее во все глаза. Нелли медленно, значительно кивнула.
Добивалась я того или нет, только молочный твой брат отомщен.
Фавушка вздрогнул и заплакал как дитя, растирая кулачищами слезы. Щастье, никто не обратил внимания среди общей сумятицы.
– Ах, Нелли, Нелли, – повторял Кирилла Иванович, увлекая дочь по направлению к дому. – Полный год по обителям! Уж как тревожились мы с матерью твоей, что сманят тебя вовсе в монахини! Того ль мы для тебя
Нелли обомлела. Хороши б они все вышли, вместе с княгиней. Впрочем, кажется, мужчин в тот скит не пускают вовсе. Но все ж.
– Так вить тут, сама знаешь, каковы обстоятельства-то были, – продолжал папенька. – Веришь ли, за полгода я до Грачевки ни разу не доехал! Боялся! Так мне сердце и рвало на две части. И от дому не отойдешь, и за тебя истревожился.
Почему не отойдешь от дому? Предполагается между тем, что Нелли должна сие знать из писем. Спрашивать нельзя, только поскорей бы все прояснилось, нето как-то не по себе.
– Много и других новостей, – как на грех, вспомнил Кирилла Иваныч. – Первое, даже и писать я тебе не хотел, боялся опечалить. Конька-то любимого Орестушкиного конокрады свели, в ту ж ночь, как ты уехала. Но уж что тут сделаешь, искали, конечно.
Вот уж новость так новость! Лучше б сказал наконец, чего ж у них тут приключилось без Нелли.
– А кроме того, батюшка теперь у нас новый, – продолжал Кирилла Иваныч. – Отец Захария. Священник он хороший, в летах, правда, но худого слова не скажу. Хотя, по правде, до отца Модеста ему далеко. Тот, вишь, поехал в конце лета по делам приходским, да после уж пришла бумага, что срочно отзывают его от нас. Видать, в гору пошел. И то, такому просвещенному человеку место ли в деревенской глуши? А все жаль.
Нелли предосудительнейшим образом захотелось стукнуть собственного родителя. Долго он еще намерен ее потчевать такими свежими новостями?
Каменные львы Пелий и Нелей улыбнулись, дом уже стелил под ноги белые свои ступени. Какой же он, однако ж, бедный да маленькой! А все лучше любого дворца.
Кирилла Иванович глубоко вздохнул, и сердце Нелли сжала холодная рука. Что за мука! Расспрашивать нельзя, надлежит терпеть, покуда все само не прояснится.
– Тяжелый вышел год после Ореста, куда тяжелей. И вить всегда сыщутся в таких обстоятельствах доброхоты злоязычные, – Кирилла Иванович в сердцах хрустнул перстами. – Всю зиму дудели в уши, поздно-де, добра не жди. Чтоб их колика прихватила! Прости, Нелли. Ну да теперь все позади, вашими с княгинюшкою молитвами. Теперь радоваться надобно! Все в считанны дни развязалось, и это, и ты воротилась. Как же щаслив я сегодни, Нелли!
От сердца немного отлегло. К тому ж, вне сомнений, из дальних покоев доносился голос Елизаветы Федоровны. Маменька пела. Вот уж ясны были слова.
– Струится кисеяИз золотогоКольца. Рука твоя,Качанье дома,Качанье скорлупы,Качанье мира,Под нимбом нитянымБлагСтарая песенка, сочиненная папенькой, когда родился Орест! Нелли побежала было, но Кирилла Иванович удержал ее за рукав и отчего-то пошел на цыпочках. Верно, хочет сделать маменьке сюрприз, поняла Нелли.
– Струится кисея,И ленты плещут.И крыльями твояЛюбовь трепещет.Елизавета Федоровна, в слоновой кости шелковом капоте и вязаном чепце, сидела боком к дверям, лицом к тому, чего Нелли никак не ждала увидеть. То была спущенная, верно, с чердака резная колыбель, в коей сперва спал Орест, а потом самое Нелли.
– Лиза, – тихонько позвал Кирилла Иванович.
Елизавета Федоровна, оборотясь, при виде Нелли не вымолвила ни слова, только взгляд ее лучезарно просиял, словно бы озарил все лицо ее неземным, волшебным светом.
– Уснул? – прошептал Кирилла Иванович.
– Только сейчас, – Елизавета Федоровна говорила не шепотом, но голос ее звучал необычайно мягко. Она поднялась с кресел и приподняла край невесомого полога. – Поди, Нелли, погляди на братца.
В кружевах и оборках лежал вовсе крохотный малютка, не сразу его можно было и разглядеть средь обильной этой белоснежной пены. К высокому лобику прилипла единственная золотистая прядка волос, а цвет глазок оставался неявен, ибо они были закрыты.
– Он уж большой такой стал, – сказала Елизавета Федоровна. – Вовсе великан. И то, завтра будет три недели. Да ты вить еще не знаешь, как братца звать! Мы отписали после крестин, да ты, выходит, как раз в дороге была! Звать его Роман. Сами не знаем отчего, никого из родни так не звали. А только как я на него взглянула, сразу и поняла – Роман да и только!
– Маленькой Роман Сабуров, – улыбнулся Кирилла Иванович.
Нелли положила руку на край колыбели и легонько ее качнула.
Март 2001– 9 сентября 2002
(по замыслу 1997 года)
Москва
Некоторые слова устаревшие, либо изменившие свое значение
Берник! Дудки! Фигушки!
Вифлиофика библиотека.
Волюм толстая книга, том.
Гиль ерунда, чепуха.
Жиды в то время не имело ругательного смысла, означая не евреев просто, но евреев, исповедующих иудаизм. Евреи, принявшие христианскую веру, звались выкрестами.
Жилье этаж, в два жилья – двухэтажный..
Завозня нечто среднее между лодкою и плотом, для переправы повозок, скота и проч.
Испуга тогда – женск. рода.
Кат палач.
Куафюра прическа.
Ласкаться надеяться.
Мов розово-лиловый.
Мурья лачуга, жалкое место.
Натура тогда – природа. Свидетельством тому дошедшее до нас слово натуралист.
Обязательно тогда – любезно.
Пейзане крестьяне.
Перванш серо-голубой.
Перебелять переписывать начисто, набело.
Пиит поэт.
Ради 2 лицо ед. и множ. число – рады.
Рачение старание.
Ретирад уборная, отхожее место.
Само розовато-оранжевый.
Смарагдовый изумрудно-зеленый.
Стогн площадь.
Тальма женская накидка.
Щастье вправду частенько так писалось тогда.
Эпернь многоэтажная ваза в виде тарелок на общем стержне.