Ларец

Чудинова Елена Петровна

В комнате появилась между тем и Катя, нахохлившаяся и сердитая. Филипп стоял у оконца, а отец Модест, сидя за столом, мял в руке свечные натеки.

– Ты, Нелли, я чаю, нагулялась, – поднимаясь при виде девочек, произнес он. – Жалко, я хотел было тебе предложить пройтись немного по дороге перед ужином.

– Пойдемте, – ответила Нелли безразлично. Щекам было щекотно от высохших соленых дорожек.

Темнота сгустилась наконец, комариный звон стих. Вовсю орали лягушки, изобличая близость открытой воды, и белели

под сапогами мягкие пыльные колеи дороги.

– Знаешь, о чем я жалею сейчас, маленькая Нелли? – заговорил наконец отец Модест. – Обет мой запрещает иметь своих детей.

Нелли шла молча, изо всех сил удерживая рыдания. Она вить царская родня, надобно уметь расставаться достойно.

– Никогда я так о том не печалился, как познакомившись с тобою. Нет, не напрасно в нас одна кровь, и как я хотел бы, чтоб ты была моей дочерью. Хотя как знать, все к лучшему, – отец Модест широко улыбнулся. – Будь у меня родная дочь, могла б она оказаться вовсе не такой, как ты. Дети редко отражают родительские чаянья. Вот оказалась бы она трусихой да жеманницей либо вышивала бы на пяльцах дни напролет!

Нелли рассмеялась весело, хоть сквозь смех ее еще лезли всхлипывания.

– Что ни делается, все к лучшему, Нелли, – повторил отец Модест без улыбки. – Только иной раз трудно сразу сие понять.

Немного прошли они молча по дороге.

– Вы как поедете, отче? – спросила вдруг Нелли.

– Мне теперь не по тракту, – отец Модест пожал плечами. – Протрясусь дня два на обывательских повозках, а на первом же торге по пути куплю коня. Досадно, что лошадь моя пала тогда, ойрот говорил, наелась дурной травы.

– Что ни делается, все к лучшему, – печально улыбнулась Нелли. – Возьмите себе Нарда, отче.

– С чего тебе такое пришло в голову? – удивился отец Модест. – Это вить конь твоего брата.

– В том-то и дело. Я уж голову себе сломала, все пыталась выдумать, как бы на нем к родителям-то воротиться. Никак не складывается. Конь небось не ларец, в горнице его не спрячешь. Мы вить с Катькой из конюшни лошадей увели, уж после как вроде бы уехали. Все, конечно, на конокрадов думают. Катькина лошадь обычная была, ей после цыганы Роха подарили. А как это получится, коли увели Нардушку конокрады, а ворочусь на нем я? И без того много врак выходит. А кроме того, я так хочу.

– Будь по-твоему, Нелли, – не сразу ответил отец Модест. – Но уж и я отдарюсь, коли так. Когда не знаю, но однажды получишь ты подарок из дальних краев.

– Я страх как охоча до подарков, – Нелли сделалось теплей на душе. – Чуть спросить не забыла, вон, как Вы собрались-то быстро! Мог ли Венедиктов заране знать, что я к нему еду?

– Нет, не мог. – Отец Модест прислушался. – Вот вить что любопытно, народы вьетнамские почитают лягушачье кваканье не меньше красивым, нежели мы соловьиные трели.

– Уж будто? – Нелли прыснула.

– А прислушайся.

С детских лет внушают нам, что пение соловья изысканно, а лягушачий крик смешон. Не принимай ничего готового, маленькая Нелли. Думай своей головою. Во всем, до той границы, где бедный наш разум отступает и начинается вера.

– Хорошо. Так отчего же Венедиктов мне приснился в самом начале, как только мы из Сабурова уехали? Такой, как взаправду, а вить я его еще не видала. И он во сне меня пугал-страшил как мог, верно, хотел, чтоб я воротилась.

– Не он. То лишь вела ты разговор со своим высшим чутьем, что от опасности пробудилось. Собственное тайное зрение нарисовало тебе Венедиктова. Не наделяй зло большим могуществом, чем оно имеет. Ну да уж довольно с тебя моих моралей. Вон Филипп идет, чаю, Прасковия заждалась нас вечерять.

Молодой француз шел им навстречу обыкновенною своей грациозной походкой фехтовальщика.

– Все из-за нас голодные сидят? – весело окликнул его отец Модест.

– По чести сказать, все сидят грустные, – ответил Филипп, поравнявшись. – Не будь себялюбива, Нелли.

– Да мы уж ворочаемся. – Нелли круто развернулась на низких каблуках и, опередив спутников шага на три, обернулась. – Вы вовсе никогда больше не появитесь в Сабурове, отче? Мы наверное больше не встретимся?

– Я не знаю, Нелли. Никто не может того знать.

Нелли показалось, что отец Модест с Роскофом обменялись каким-то особым взглядом. Или то было игрою ночных теней?

Как довлеет раннему июлю, рассвет наступил часа через четыре. Наливающийся розовыми отсветами небосвод был ясен, суля погожий день.

Отец Модест заседлывал Нарда. Кроме арчимаков вышел и небольшой мешок, в котором угадывались книги: его священник приторочил сзади седла.

Роскоф, Параша и Катя стояли у крыльца.

– Прощай, Нардушка! – Нелли обняла обеими руками конскую морду, прижалась щекою к гладкой шерсти. Конь скосил влажный агатовый глаз, словно все понимая.

Отец Модест уже благословлял Филиппа: тот показался Нелли необычно бледен и, сам не замечая, закусывал губу – капля крови текла по подбородку. Благословил он Парашу, затем, с сугубою улыбкой, Катю.

Нелли все не отходила от Нарда. Отец Модест обеими ладонями обнял ее за голову и поцеловал в волоса.

– Мне надобно торопиться, маленькая Нелли. Прощай!

– Прощайте!

– Доброй дороги, Ваше Преподобие!

– Филипп, Прасковия, Катерина – доброго пути и вам!

Отец Модест вскочил в седло. Ударили шенкеля, Нард стрелою сорвался с места. Очень скоро всадник и конь исчезли в розоватом утреннем тумане.

Глава XLV

Прощанье же с Роскофом вышло веселым. Случилось оно две седмицы спустя, когда лето перевалило зенит, а Сабурово приблизилось на полдня пути.