Ларек
Шрифт:
Ванечка спал, как ни в чем не бывало. Меня это не столько поразило, сколько вдруг взбесило.
– Иван! – крикнула я вдруг зычным голосом. – Ты что, прикидываешься? Ларек разбомбили!
Ванечка стартанул с ящиков, будто спринтер. Он спросонья выбежал наружу, словно надеясь застать там хулиганов, но, конечно, они не стали его дожидаться. Обежав вокруг ларька, он вернулся внутрь, ошарашено осмотрел разгром и выдал:
– Вот это да…
– Ни фига себе! – взорвалась я. – Ну ты и спать!
– Ну че ты, нах-х… Ну не услышал… С кем не бывает.
Первым
– Били битой или палкой, – изрек с видом знатока Ванечка.
– С чего это ты решил? – взъелась было я, но он показал мне пробой на оставшемся стекле, и я замолчала.
На лежанке мы нашли увесистый камень, им я получила по голове. Сбоку, ближе к затылку, набухала шишка. Осматривая зеркало, Ванечка вдруг присвистнул и замолк.
– Ты чего там? – спросила я.
– И как оно не упало… Смотри.
Камень практически разнес низ одного из зеркал вдребезги, осталась лишь тонкая ножка, на которой зеркало все еще продолжало держаться. Но и эта ножка была треснутой.
– Если бы я не прислонил зеркало вплотную к стене еще днем, оно бы упало вниз… – Ванечка не договорил, посмотрел на меня, и я выронила все пачки сигарет, собранные с пола.
После того, как я сама осмотрела зеркало, я села на ящик и долго не могла придти в себя, когда закуривала, руки тряслись. Лучше уж пусть меня застрелят из пистолета, чем вот так вот отрежет голову!
Я представила на одно мгновение, что было бы, если бы зеркало все же упало вниз, и меня опять заколотило.
До конца смены оставалась уйма времени. Мы прибрали валявшийся по всему ларьку товар. Сложили в пустые ящики большие осколки стекла и зеркал, вытряхнули мелкие осколки из одеял и одежды, подмели. Потом закрыли разбитые витрины щитами и подсчитали убытки. Своровали всего две бутылки водки да несколько пачек сигарет. М-да, у кого-то «горели шланги», а я из-за этого чуть не рассталась с жизнью.
Хозяева снова были недовольны.
– Чего это вы закрыли витрины? Почему не торгуете?
– Так все разбито… Сопрут еще что-нибудь.
– А через дверь, что, нельзя торговать?
Вот уж поистине, жадность человеческая удержу не знает.
Глава четырнадцатая
Каждому свое
….Моя личная жизнь оставляла желать лучшего, чему я сама была только рада.
– Вот, – сказала как-то Аленкина мать, Галина Семеновна, глядя на меня, – разведется Аленка с Серегой, и что, будет, как ты, одна сидеть? Нет, Лиана, это не дело…
Сама Галина Семеновна к пятидесяти годам вышла замуж в третий раз и, по-моему, без мужчин жизни не представляла. Мне же было и так хорошо. Никто не дергал меня, не играл на нервах, не грозился покончить жизнь самоубийством и выпрыгнуть из окна, никто не напивался и не смотрел на меня с презрением, обвиняя меня в ханжестве.
Я тратила деньги так, как хотела, вставала во сколько придется, допоздна читала Хемингуэя и Роберта Желязны и даже думать не хотела об отношениях с мужчинами. Впрочем, летом я немножко и ненадолго влюбилась.
Влюбленность носила
Наверное, меня привлекла его открытость, жизнерадостность, без улыбки он никогда в ларьке не появлялся. Вместе с тем он был всегда собран и, насколько я могла понять, очень серьезно относился к семейной жизни. Настолько серьезно, что через два месяца после развода женился снова. Это известие привело меня в уныние ровно на два дня.
Зато состояние влюбленности несколько сгладило унылые будни, и я даже написала несколько стихотворений. Впрочем, что еще было делать по ночам? Ведь несмотря на все трудности, было теплое лето, по утрам мимо ларька в направлении водохранилища шли загорелые, беззаботные пары, вечерами они возвращались обратно, утомленные солнцем, жарой и купанием. Под березками в сумерках то и дело застывали в объятьях влюбленные парочки, а по ночам в распахнутое окошко вливался особый ночной запах города, который напоминал о том, что где-то существуют магнолии, горы, море, белые корабли и красивые, беззаботные люди, к числу которых я не принадлежала.
Я записывала стихи на разорванных коробках из-под сигарет и потом, утром, дома переписывала их куда-нибудь, чтобы не забыть. Строчки приходили с синевой темной ночи и ложились на гладкую, блестящую бумагу темно-синими чернилами обычной шариковой ручки.